— Это пригодится. И не сомневаюсь, что миссис Обри будет присутствовать, сияя красотой. Но проблема в том, что присяжные в лондонской ратуше — люди из Сити. Можно сказать, деньги в Сити гораздо важнее сантиментов, тем более патриотизма. Опять-таки, если мне придется вызвать свидетелей — попытаюсь этого избежать, но мне их могут навязать, — то у Пирса будет право на ответ, и последнее слово перед присяжными останется за ним. И в любом случае лорд Квинборо подведет итог, возможно, долго и страстно. Все эти торговцы удалятся под впечатлением от его слов, не от моих. Я страшусь результатов. Умоляю, объясните все это капитану Обри, вас он послушает как уважаемого друга, И прошу вас, объясните, что Пирс разворошит все, что может сыграть против Обри, все, что может принизить его через друзей и связи. И в этом деле у стороны обвинения есть все ресурсы правительства. Имя Обри вываляют в грязи. Что хуже всего, человек, которого будут судить вместе с ним, единственный стоящий предполагаемый заговорщик из тех, кто не исчез или не спрятал свои дела за десятком подставных лиц, это Каммингс.

— Один из гостей генерала в «Баттонс» в тот несчастный вечер?

— Да, этот шут Каммингс. У него за плечами — сомнительные акционерные компании, злостное банкротство и множество других подвигов. Конечно же, все это всплывет и запятнает всех. Капитан Обри попал впросак, и его уверенность ни к чему.

— Если все сложится худшим образом, что ему грозит?

— Определенно, крупный штраф. Может быть, позорный столб, может быть, тюремное заключение. Возможно, и то и другое.

— Позорный столб. Это вы мне говорите? Позорный столб для морского офицера?

— Да, сэр. В Сити это довольно обычное наказание за мошенничество и тому подобное. И, конечно же, его уволят со службы.

— Спаси и сохрани, — перекрестился Стивен. — С него слетело обычное спокойствие, не вернувшись даже внешне, пока он не поднялся по ступеням клуба.

— Прошу прощения за опоздание, Блейн, — извинился он, — но моя беседа с Лоуренсом затянулась надолго и оказалась гораздо более тревожной, чем я мог предположить. Поскольку Палмер не взялся за это дело, у Лоуренса надежды нет. Напрямую он в этом не признался, но это очевидно. Он ни на что уже не надеется.

— Я того же мнения. Все выглядит настолько против бедного Обри, что даже если бы его злейший враг задумал эту схему, то не мог бы навредить ему сильнее.

— Вы тоже считаете, что его признают виновным?

— Так далеко я заходить не буду. Но это политический процесс, со всеми положенными яростными страстями. Нацелен он на генерала Обри и его радикальных друзей. Если их репутация разрушена, то остальное не имеет значения. В таких делах цель оправдывает средства. Как же Сидмут и его люди обрадовались такой возможности! Иногда возникает даже соблазн предположить, что какой-нибудь их ревностный последователь подстроил всю эту аферу, предвосхищая их желания и заодно обогащаясь лично. Правдоподобная теория, хотя я сам в нее не верю.

Последовала пауза, во время которой Стивен уставился на ковер, а сэр Джозеф — на своего друга, которого прежде ни разу не видел столь обеспокоенным.

— Пока я шел сюда, — наконец-то заговорил Стивен, — я размышлял над тем, что нужно сделать в случае обвинительного приговора. Уволенный со службы Джек Обри на суше с ума сойдет, да и я не горю желанием оставаться в Англии. Так что думаю купить "Сюрприз" — все равно у Джека не будет на это денег — получить каперские патенты, укомплектовав его как приватира и предложив Джеку командование. Могу ли я попросить вас подумать над идеей и высказать мне завтра свое взвешенное мнение?

— Конечно же. На первый взгляд, это отличный план. Несколько безработных флотских офицеров стали приватирами. Они продолжают свою войну независимо от всех, и иногда сеют хаос во вражеской торговле к своей великой выгоде. Вы уходите?

— Мне нужно в Маршалси. Уже опаздываю.

— Вам необходим наемный экипаж, — заверил Блейн, глядя на часы за спиной Стивена, — вы обязательно должны взять наемный экипаж, да и так у вас будет совсем немного времени до закрытия ворот.

— Все равно. Можно найти постель в кофейне на кредиторской стороне. С Божьим благословением, мне пора.

— Попрошу Чарльза организовать экипаж, — крикнул сэр Джозеф вслед, когда Стивен бегом поднимался в свою комнату.

Искомый экипаж, необычно проворный, довез его кратчайшим путем через Вестминстерский мост. Когда Стивен высадился у ворот, кучер спросил:

— До закрытия ворот всего лишь пять минут. Желаете, чтобы я вас подождал, сэр?

— Спасибо, но думаю, что останусь здесь на ночь, ответил Стивен, и пробормотал себе под нос: — Господи, я здорово опоздал и сейчас получу выговор.

На деле Джек так энергично и ожесточенно играл в "пятерки" [35] во дворе, что потерял счет времени.

Закончив игру, он повернул багровое, залитое потом, сияющее лицо к Стивену и, задыхаясь, произнес без намека на недовольство:

— Как я тебя рад видеть, Стивен! Господи, я совсем потерял форму.

— У тебя уже давно очевидное ожирение, — заметил Стивен. — Если бы ты каждый день проходил пешком десять миль и ел половину того, что ты пожираешь, исключив мясо домашнего скота и алкоголь на основе солода, то мог бы играть в ручной мяч как добрый христианин, а не как ламантин или дюгонь. Как поживаете, мистер Гудридж? Надеюсь, еще увидимся.

Последние слова адресовались сопернику Джека, их бывшему соплавателю, штурману "Поликреста". Хорошего навигатора погубило то, что его вычисления доказали: фениксы и кометы — это одно и то же. Отмеченные в летописях появления фениксов на самом деле — возвращение различных комет, чья периодичность уже известна или предполагалась. От возражений он приходил в неистовство, и хотя в обычных делах являл собой образец добрейшего и вежливейшего человека, но сейчас оказался в заключении за дурное обращение с контр-адмиралом синего флага. Сэра Джеймса он, конечно, не бил, но все-таки укусил за выражавший неодобрение палец.

Наверху, когда Джек сменил рубашку, и друзья сидели у огня, Стивен спросил:

— Я тебе рассказывал о лорде Шеффилде?

— Думаю, ты его упоминал, если не ошибаюсь в связи с Гиббоном [36].

— Он самый. Близкий друг Гиббона, и унаследовал множество его рукописей. Он мне передал очень любопытный фрагмент, выражающий взвешенное мнение Гиббона о юристах. Этот текст планировался как часть "Упадка и разрушения", но на стадии корректуры в верстке он его убрал из боязни оскорбить своих друзей — адвокатов и судей. Хочешь, я тебе прочитаю?

— Если можно, — ответил Джек. София внимательно слушала, сложив руки на коленях.

Стивен вытащил пачку бумаг из-за пазухи и развернул ее.

Выражение лица, предназначавшееся для чтения суровых, благопристойных, цветистых фраз, сменилось на другое — обычной досады, сильной и человечной досады.

— Я принес книгу Гюбера о пчелах [37]. В спешке ухватил Гюбера. Могу поклясться, что справа от памфлетов лежал Гиббон. Какая жалость, если я выкинул Гиббона, такая редкость, такой шедевр гармоничной прозы. Обидно, если я принял его за глупую и никчемную "О дегтярной воде" [38]. И мне не удалось многое запомнить. Но тем не менее, сущность этого фрагмента в том, что падение империи...

— Колокол звонит, — воскликнула София, как только удаленный, но резкий лязг достиг их ушей. — Киллик, Киллик! Нам пора. Прости меня, дорогой Стивен. — Она расцеловала обоих, быстро, но с чувством, и выбежала прочь с криком: "Киллик, Киллик, сюда!"

— Они с Килликом уезжают вечерним экипажем, так что им надо успеть до закрытия. Софи хочет кое-что захватить из Эшгроу.

— Что же до Гиббона, — продолжил Стивен, когда они снова устроились у огня, — я точно помню первые строки: "Люди, привыкшие в своей адвокатской практике считать разум за орудие спора и истолковывать законы сообразно со своими личными интересами, едва ли могли отстать от этих вредных привычек, когда превращались в администраторов" [39]. Он считал, а Гиббон все-таки крайне умный человек и невероятно начитанный, что падение Римской империи было, по крайней мере частично, вызвано господством юристов. Люди, которые за долгие годы привыкли думать что приспосабливать законы под себя правильно или хотя бы допустимо, не слишком-то полезные члены общества. Когда они получают властные полномочия, то становятся просто губительными. Они объединяют людей, для которых этика подменяется достигнутым положением в обществе. Цицерон, например, хороший человек, хотя и открыто хвастался тем, что сбил с толку суд в деле Клуенция. Он был так же готов вначале защищать Катилину, как потом его обвинять. Все едино: такие люди совесть сдают на хранение или вовсе от нее избавляются. На вопрос, что они чувствуют, защищая заведомо виновных, многие отвечают, что не считают их виноватыми до тех пор, пока судья не вынесет решения. Такая жалкая софистика, отрицающая не только эпистемологию, но и интуитивное восприятие, на котором держится все наше повседневное общение, иногда — чистая формальность. Но мне доводилось знать людей, так активно торгующих своими убеждениями, что верят собственным словам.