Сказав это, он повернулся и вышел из гостиной. Только сейчас Кольский обратил внимание на взволнованное лицо Люции.

— Что случилось, пани Люция? Что с вами? — спросил он обеспокоенно.

Она покачала головой.

— Да ничего, ничего. Здесь душно, — ответила она. — А в довершение этот пан был пьян и говорил глупости.

Кровь бросилась в лицо Кольскому.

— Но, я надеюсь, он не оскорбил вас?!

— Нет-нет, Боже упаси! Давайте выйдем отсюда.

Он поспешно согласился.

— Сейчас поищем комнату, где побольше воздуха. Вы так бледны…

В галерее они встретили Павлицкого, который их остановил.

— Устали танцевать?

— Нет, — пояснил Кольский. — Панна Люция не совсем хорошо себя чувствует и хотела бы немного отдохнуть.

— Отдохнуть? К вашим услугам, — пригласил Павлицкий. — Я провожу вас в комнату жены. Вы даже сможете прилечь на диван.

— Со мною все в порядке, — протестовала Люция.

Однако отказываться было неловко, и Павлицкий проводил их в большую комнату, которая служила чем-то средним между спальней и кабинетом. На столике горела лампа. Здесь никого не было.

— Здесь вы отдохнете и наберетесь сил для дальнейших развлечений, — сказал Павлицкий. — И прошу извинить меня, но я должен вернуться к гостям.

— Большое спасибо, — кивнул головой Кольский, а когда дверь за Павлицким закрылась, обратился к Люции:

— Может быть, вы бы на самом деле прилегли на минутку?

Люция покачала головой и отвернулась: она не могла на него смотреть. Резкие слова Юрковского, точно ударом кулака, разнесли в ней все так мучительно, так старательно и точно возведенные заграждения, за которыми ей хотелось укрыться, спрятать от самой себя растущее в ней чувство.

— Это неправда, неправда… — лихорадочно повторяла она про себя, но голословное отрицание не могло уже разубедить ее в том, что стало ясно, поразительно ясно.

Как отчетливо представилось ей сейчас все, все! С самого начала. Значит, так. Она ревновала его к Добранецкой, а позднее даже к этой юной Донке. Радовалась каждому дню пребывания Кольского в больнице и боялась, да, боялась минуты его отъезда. А возвращение профессора… Это подло, низко… Возвращение профессора испугало ее.

Сколько же усилий она затратила, чтобы убедить себя в том, что она по-прежнему любит Вильчура и по-прежнему хочет стать его женой! С каким упорством она закрывала глаза на его старость! Как была она благодарна ему за то, что не позволил Кольскому сразу же уехать! Она прятала это в себе, прятала от себя, но, вероятно, не смогла скрыть от других. В ней все обмирало при мысли, что и профессор мог заметить это. Как она презирала себя! Она продемонстрировала ничтожество своей души, всю слабость характера. Она поддалась чувству, которое должна была в себе победить, которое могла вовремя искоренить. Как низко и недостойно было позволить ему развиться! Заслоняя его разными предлогами, она позволила расцвести ему в своем сердце, в том сердце, которое было обещано другому.

— Я обещала и должна обещание выполнить, даже если бы земля рушилась! Даже если бы я должна была умереть!

Эти слова все с большей выразительностью запечатлевались в ее мозгу. Эх, если бы речь шла не о профессоре, а о ком-нибудь другом, например о Юрковском. Тогда она бы вовсе не колебалась. Она ведь знала, как невыносимо одинок Вильчур. Бросить его было равносильно предательству. Не сдержать данное ему обещание было бы преступлением.

— Я должна с ним остаться и останусь… останусь!..

Это ее последнее слово, слово, которого уже ничто не изменит. Она повернулась и взглянула на Кольского. Сердце ее судорожно сжалось, и она произнесла дрожащим голосом:

— Вы должны как можно быстрее, завтра же, возвращаться в Варшаву. Обязательно.

— Почему, панна Люция? Что случилось? — тревожно спросил он.

Она покачала головой.

— Ничего, ничего, но если вы питаете ко мне хоть самую малость добрых чувств, то уедете сразу.

— Но почему?

Люция уже не смогла справиться с собой. Слезы навернулись на глаза, из груди вырвалось сдавленное рыдание. Пораженный Кольский схватил ее в объятия и сильно прижал к себе.

— Любимая! — повторял он. — Успокойся, любимая!

Однако она не могла подавить рыдания. Она ощущала поддерживающие ее руки, но не имела

сил, чтобы вырваться из них. Она чувствовала на волосах его нежные, сердечные и такие желанные поцелуи, и тем явственнее отзывалось в ней сознание того, что она должна отказаться от них навсегда, до конца жизни.

Кольский усадил Люцию в кресло и, став на колени, самыми ласковыми словами умолял успокоиться. Постепенно она приходила в себя. Он вытирал ей глаза и щеки своим платком.

— Я не оставлю тебя никогда, родная, — говорил он. — Я не отдам тебя никому.

— Янек… Янек, — прошептала она и обвила его шею руками.

Во внезапном порыве он привлек ее к себе.

— Ты любишь меня! Я знаю, что любишь!

— Тебя, только тебя!

— Вот видишь, какое это счастье! Какое это большое счастье, — говорил он голосом, охрипшим от волнения. — Мы поженимся и уже не расстанемся никогда! Ничто не разлучит нас, дорогая моя и единственная!..

Люция, кусая губы, оттолкнула его от себя и покачала головой.

— Нет, Янек… Нет… Я люблю тебя, но ведь ты же хорошо знаешь, что я несвободна, что не могу распоряжаться собой, и мы должны смириться с этим. И ничего тут не поделаешь…

Он смотрел на нее со страхом.

— Как я должен понимать, что ты несвободна? Что ты этим хочешь сказать?

— Что у меня есть обязательства, от которых я не могу отказаться.

Он взял ее за локоть.

— Люция, это значит, что ты его… что тебя связывает с ним…

Она поняла вопрос, который он не мог выдавить из себя, и живо запротестовала:

— Ах, нет, Боже упаси! Но есть обязательства во сто крат сильнее того…

— Никакие обязательства, — вспыхнул он, — не могут быть сильнее настоящего чувства.

Она возразила движением головы.

— Это слишком простой подход. Нет, я не могу так. Я не смогла бы начать разговор с ним об этом. Эти слова не смогли бы произнести мои уста. Достаточно только подумать о том, какой трагичной была у этого человека жизнь, сколько обид совсем незаслуженно обрушилось на него, сколько несчастий встретило его, этого добрейшего человека с чутким сердцем, человека удивительной душевной чистоты. Нет, Янек, я полюбила тебя, к сожалению, слишком поздно. И сейчас я уже не могу ничего сделать. Я бы презирала себя, пополнив компанию тех людей, которые обидели его. Нет, Янек, я не смогла бы жить, сознавая, что совершила подлость… Мне тяжело, видит Бог, как тяжело, но этому не поможешь.

— Люция, — заговорил он, но она прервала его.

— Не будем больше говорить об этом. Зачем напрасно терзать себя?

— Но выслушай меня. Я совершенно убежден, я знаю о том, что профессор, по крайней мере, не собирается требовать, чтобы ты выполнила обещание.

— Откуда ты можешь знать об этом? — спросила она удивленно.

— Он сам мне об этом сказал.

— Как это?.. Ты говорил с ним об этом?! Это невозможно!

— Не об этом. Но я убежден в том, что он умышленно хотел дать мне понять, чтобы я не терял надежды вернуть тебя.

— Хотел дать понять… — сказала она с печальной улыбкой.

Кольский потерял терпение.

— Ну, так я повторю тебе наш разговор. Ни с того ни с сего он спросил меня, сколько мне лет и почему я не женюсь. А потом начал уговаривать меня жениться и яснее ясного сказал, что не нужно жениться в старшем возрасте и что нельзя жениться на женщине значительно моложе себя. Это совершенно явно прозвучало как предложение: если любишь ее, то увози; с моей стороны не встретишь никаких препятствий, так как я на ней не женюсь.

На какое-то мгновение в глазах Люции сверкнула радость. Она не сомневалась в правдивости слов Кольского. Наверняка Вильчур сказал ему об этом и сказал, возможно, умышленно. Однако это не развязывало рук Люции, не открывало свободную дорогу.