Перед другими Хайнэ никогда в жизни бы не признал, что считает своё поведение неправильным, да и перед собой тоже, но всё же он никуда не мог уйти от истины «Ты должен слушаться свою старшую сестру, иначе ты плохой сын», против которой столь яростно бунтовал. В глубине души он чувствовал себя плохим и виноватым, и сейчас возможность избавиться от чувства вины, которую он впервые для себя допустил, принесла ему радость и облегчение.

Соскочив с кровати, он сдёрнул с клетки коху шёлковый платок и зарылся в него лицом — ткань пропиталась нежными ароматами цветов и благовоний, и Хайнэ как будто  на мгновение снова оказался во дворце.

«Я буду хорошим, я буду тебя достоин!» — пообещал он в восторге и благоговении.

И в этот момент дверь распахнулась.

Хайнэ в ужасе отбросил платок — это было первой, инстинктивной реакцией. Он бы скорее умер, чем позволил кому-то увидеть, как он проливает слёзы над своим сокровищем — отрезом ткани, которым прикрывают клетки с птицами.

— Недолго же продлилось твоё счастье, — язвительно протянула Иннин, скрестив на груди руки.

— А у тебя его не было вообще, — напомнил Хайнэ с такой же ядовитой улыбкой. — И уже не будет, какая жалость!

— И за что же тебя прогнали? — осведомилась сестра всё тем же тоном.

— Я показал придворным дамам твой портрет, — сообщил Хайнэ медовым голоском. — И они над ним так долго хохотали, что им в конце концов стало плохо. Вот за это меня и отправили домой, но, клянусь, это того стоило!

— Бедный братик, ты так ничего и не понял, — сказала Иннин с сокрушённым видом. — Придворные дамы хохотали над тобой, просто они слишком воспитаны, чтобы сказать об этом прямо. Поверь мне, я лучше тебя знаю дворец!

— Бедная сестрица, — в тон ей ответил Хайнэ. — Ты столько лет читала про дворец в книжках, однако увидеть его своими глазами довелось не тебе, а мне!

На этом оба исчерпали запас импровизированных колкостей и замолчали, пытаясь придумать новые.

«Последнее слово осталось за мной! — подумал Хайнэ самодовольно, и тут же новая мысль заставила его похолодеть: — Я же пообещал, что не буду больше с ней ссориться…»

Но как это возможно?! Она же первая начала! И что, не отвечать? Смиренно улыбнуться и согласиться с тем, что она права?!

От одной этой мысли щёки начинали гореть, как от пощёчины.

Но если он не может сделать даже этого…

— Ты мне надоел! — вдруг с яростью сказала Иннин, топнув ногой — это означало, что придумать новой насмешки у неё так и не получилось. И тут же, без перерыва, добавила: — Мама собралась завести ещё одного ребёнка. От него.

Хайнэ моментально позабыл и о ссоре, и о своих обещаниях самому себе.

— Чего-о-о-о?!

— Того-о-о-о! — передразнила его Иннин, но уже, скорее, по привычке, чем из желания досадить брату.

Совместные вылазки «за приключениями» и борьба против общего врага — маминого второго мужа — были единственными вещами, которые заставляли сестру и брата на время забыть о перепалках.

— С чего ты взяла? Рассказывай! — потребовал Хайнэ.

Иннин сверкнула глазами, оглянулась, проскользнула в комнату и плотно закрыла за собой дверь.

— Я подслушивала её разговор с Верховной Жрицей, — мрачно сообщила она. — Мама сама это сказала.

Хайнэ какое-то время молчал, переваривая новость.

А потом в коридоре внезапно послышался шум, и Иннин, подпрыгнув на месте, выскочила из комнаты — в это время дня она должна была сидеть за книгами, а не шушукаться с братом о подслушанных семейных тайнах. Мать их была не слишком строга, однако наставница, которая сопровождала детей во время поездки в столицу, имела право действовать по своему усмотрению и даже выпороть нерадивых учеников.

К слову сказать, за книгами должен был сидеть и Хайнэ, но он посчитал, что ему будет дарована поблажка в счёт вчерашнего происшествия — вчера он потерял сознание, он всё ещё слишком слаб! — и поэтому волновался не столь сильно.

Оставшись в одиночестве, он в замешательстве подобрал отброшенный в сторону платок и, украдкой поцеловав его, положил рядом с клеткой.

Однако это не спасло его от мрачных мыслей.

Как такое возможно? Теперь ещё и это… И если это будет сестра, то она всё равно будет считаться выше его по положению, несмотря на то, что её отец — грязная деревенщина, необразованный выходец из народа? Зачем мама так добра?!

Иногда Хайнэ казалось, что он ненавидит мать за эту доброту, особенно если учитывать, каким злым и нехорошим в сравнении с ней был он сам.

«Может, подсыпать ребёнку в чай порошок из листьев элу-элу? — в отчаянии подумал он. — Кажется, у нас растёт одно в саду…»

В одном из романов, которые он читал, героиня избавилась таким образом от своей старшей сестры, основной претендентки на наследство.

Коху, проснувшись, захлопала крыльями в клетке, и Хайнэ, бросив на неё взгляд, испытал отчаяние — какие белоснежные, чистые у неё перья, и какие же грязные, отвратительные у него мысли.

Всё же он отправился в библиотеку, чтобы перечитать тот эпизод в книге — если, конечно, она имелась в этом доме.

Застав там отца, Хайнэ замер на пороге. Он не то чтобы был с ним особенно близок, но, не понимая причин его постоянной тоски, испытывал к нему мучительную жалость и тяжело переживал все его промахи или огорчения, свидетелями которых становился. То, что мать взяла в дом второго мужа низкого происхождения, казалось Хайнэ невероятно унизительным по отношению к отцу. Он бы мог ещё, пожалуй, понять мать, если бы увидел между ней и Андо ту сумасшедшую любовь, о которой читал в книжках, но этого не было, и Хайнэ пришёл к выводу, что причиной этого странного брака была лишь жалость, или что-то вроде того.

Но почему, в таком случае, матери не жалко отца?!

«Интересно, он знает? » — с тоской подумал Хайнэ.

Решение матери иметь детей от второго мужа, фактически, приравнивало его положение к положению Райко.

— А, ты уже вернулся, — немного рассеянно заметил тот, поглядев на сына. — Это хорошо.

Хайнэ не успел ответить — двери снова раскрылись, и на пороге появилась Даран. Судя по одежде и отсутствию сопровождения, она явилась с конфиденциальным визитом, и была не особенно этим довольна.

— Ниси послала мне письмо с просьбой о срочной встрече, — хмуро сообщила она. — Однако слуги сказали мне, что она вчера на рассвете она уехала и до сих пор не возвращалась.

— Я ничего не знаю, — равнодушно сказал Райко.

— Что ж, в таком случае передай ей, что у меня нет времени её дожидаться.

Даран сделала шаг к дверям, и Хайнэ понял, что должен использовать этот момент.

— Госпожа!..

Он не был готов к тому, чтобы начать изливать душу именно сейчас, тем более, в присутствии другого человека, но Верховная Жрица была единственным человеком, который мог ему помочь, а другого случая поговорить с ней так, почти наедине, могло и не представиться.

— Что тебе? — спросила она.

Тон её был весьма холодным, и в другом случае гордость заставила бы Хайнэ принять ещё более высокомерный вид и, развернувшись, уйти. Но сейчас он, во-первых. понимал, что сам допустил большую ошибку, и у Верховной Жрицы есть все основания на него злиться, а, во-вторых, слишком жаждал вернуться во дворец.

Нужно было каким-то образом вымолить себе прощение.

— Госпожа, прошу вас, простите меня за то, что вчера я нарушил ваши указания, — собравшись с силами, начал Хайнэ. — Я сам не понимаю, как такое могло случиться, я как будто…

— Хорошо, я прощаю тебя, — перебила его Даран.

Он замер в замешательстве. Как же тогда продолжить разговор?

— Вы разрешите мне вернуться во дворец, госпожа?.. — наконец, пробормотал он.

— Нет.

— А после церемонии взросления?.. — решился уточнить Хайнэ.

— Никогда.

Хайнэ снова замолчал.

Он понимал, что это будет трудно, но не ожидал такого резкого и решительного отказа, совершенно выбившего почву у него из-под ног. Растерявшись, он не смог придумать иного варианта, кроме как сказать всё прямо и искренне.