В его глазах Мина видела доброжелательность и участие.

— Спасибо, господин Джагдиш, — пробормотала она.

Джагдиш кивнул удовлетворенно и вышел, прикрыв за собой дверь.

Джагдиш сдержал свое обещание и через несколько дней повез Мину смотреть квартиру.

— Это очень хороший район, — говорил он, когда они ехали в машине по улицам. — Вам понравится. Вы были когда-нибудь раньше в нашем городе?

— Раньше? — испуганно переспросила Мина. — Н-нет.

Она не могла объяснить себе, зачем солгала Джагдишу.

— Что ж, у вас будет время изучить город, — продолжал адвокат. — Я прожил в нем всю жизнь, и он мне очень нравится.

Машина въехала в неширокую тенистую улочку.

— Вот здесь, — сказал Джагдиш. — Очень неплохое место.

Улица была застроена невысокими домами, в каждом из которых проживало несколько семей. Джагдиш остановил машину возле одного из домов. Их встретил клерк — представитель фирмы, сдающей жилье в наем.

Квартира, предложенная Мине, была чиста и уютна. Еще вчера у нее не было крыши над головой, сегодня же она могла рассчитывать на защиту этих стен.

— Нравится? — спросил Джагдиш.

— Очень.

— И от работы недалеко.

Мина кивнула.

— Вам, наверное, надо перевезти свои вещи? — спросил Джагдиш.

— Вещи? — вскинула брови девушка.

У нее не было вещей, совсем никаких.

— Да, вещи, — кивнул адвокат. — Вам помочь?

— Нет, нет! — ответила Мина поспешно. — Я… я сама справлюсь.

— Что ж, это ваше право.

Этот человек был очень добр к Мине. Еще вчера у нее не было ни работы, ни крова и жизнь казалась ей сотканной из одних только несчастий. Но вот она встретила Джагдиша, и лучик надежды пробился через пелену бед. Теперь Мина могла перевести дух и хоть немного успокоиться. Вся жизнь была у нее впереди, и все ей предстояло строить в этой жизни заново. Все начиналось с чистого листа, словно она только вчера появилась на этот свет. У нее не было сейчас ничего: ни вещей, ни денег, ни прошлого, ни биографии. Все предстояло приобретать заново. Так она думала.

Но жизнь не начинается с нуля, если что-то уже произошло, прожито и пережито. И бессмысленно пытаться забыть свое прошлое, оно все равно будет рядом, напоминая о себе саднящей болью. Мина пыталась забыть все, что было, но воспоминания накатывались на нее, и она, сидя за рабочим столом, вдруг забывала о бумагах и подолгу сидела, неподвижно глядя прямо перед собой невидящими глазами. Джагдиш иногда заходил к ней, и увидев ее состояние, замирал на пороге, глядя на нее с тревогой, но не позволял себе ни о чем спрашивать девушку. Он видел, что она чем-то удручена, и единственное, чем он мог ей помочь, — ненавязчивым участием.

Иногда, правда, Мина доставляла адвокату хлопоты. Однажды Джагдиш, проверяя отпечатанные Миной деловые письма, вскинул изумленно брови и сказал:

— Мисс Мина! Подойдите ко мне, пожалуйста!

Мина подошла.

— Ничего не пойму, — признался Джагдиш. — Вот смотрите, что вы напечатали. Сначала идет все, как положено: «Уважаемый коллега! На ваше письмо от четвертого апреля сего года…» Здесь все верно. А дальше — что такое: «Милый мальчик, где ты, вернись…»? Что за ерунда?

Мина густо покраснела.

— Так не годится! — сказал Джагдиш. — Надо перепечатать!

Мина взяла письмо и вернулась в свою комнату, сгорая от стыда. Она и сама не заметила, как ее мысли, ее боль выплеснулись на бумагу. Что подумает господин Джагдиш? Ах, как неловко получилось!

Однажды Джагдиш, заметив удрученное состояние Мины, не выдержал и спросил:

— Вас что-то тревожит, мисс Мина?

— Меня? Нет, — ответила она поспешно.

Она не хотела ничего объяснять. Ее боль принадлежала только ей.

— Значит, мне показалось, — пробормотал Джагдиш. — Извините.

Он не считал себя вправе пытаться узнать то, что другой человек хотел бы скрыть.

Жалованье Мине адвокат определил выше, чем это было принято обычно. Он чувствовал, что девушка нуждается, но, поскольку она не приняла бы от него помощь в явном виде, схитрил, повысив ей жалованье в полтора раза.

Мина, как работница, его вполне устраивала. И даже то, что она не могла похвастаться большими успехами в стенографии, Джагдиш готов был ей простить, ибо был добрым по натуре человеком.

И только однажды его чувства обнажились, помимо воли. Обнаружив Мину сидящей в глубокой задумчивости за пишущей машинкой, Джагдиш подошел к ней. Лицо девушки было так печально, что у адвоката сжалось сердце. Мина, заметив его присутствие, вздрогнула и поспешно склонилась над машинкой.

— Мисс Мина! — вырвалось у Джагдиша. — У каждого человека в жизни бывают потрясения, которые оставляют в сердце след. Но жизнь нельзя остановить, она должна продолжаться.

Он все видел, оказывается, этот Джагдиш. Видел и переживал за нее.

— Вы правы, — пробормотала Мина, потупившись.

Джагдиш, смущенный собственным порывом, вышел из комнаты. Но он напрасно смущался. Ведь он сказал правду. Жизнь должна продолжаться, несмотря ни на что!

Старый Абдул не замечал, как над его головой сгущаются тучи. Он был так занят маленьким Рошаном, так счастливо проводил дни с малышом, что не видел косых взглядов и не обращал внимания на то, как все реже люди отвечали на его приветствия.

Мальчик рос спокойным и послушным. Он привязался к старику, который заменял ему и отца, и мать. Когда Абдул возвращался с базара домой, Рошан встречал его улыбкой, тянул ручонки и лепетал что-то невразумительное на том языке, на котором изъясняются все маленькие дети во всем мире.

— Я уже пришел, — говорил Рошану старик со счастливой улыбкой. — И принес тебе молока.

Он кормил малыша, после чего брал его на руки и шел на улицу.

— Тебе нужны свежий воздух и солнце, — объяснял он. — Это такие вещи, малыш, которые ничем нельзя заменить.

Люди, идущие ему навстречу, скороговоркой отвечали на приветствия Абдула и старались как можно скорее пройти мимо. Ничего подобного раньше не было, но Абдул, кажется, не замечал происшедший с окружающими перемены.

В один из дней он подошел к сидящим в тени дерева соседям, держа малыша на руках.

— Сейчас, Рошан, — пробормотал старик. — Я только затянусь разок кальяном.

Тем временем разговор, который вели сидящие, прервался. Все молча смотрели на Абдула.

— Послушай-ка, Мулла-джи, — сказал старик, опускаясь на землю. — Поверни ко мне кальян, я хочу затянуться.

Мулла-джи, куривший кальян, хмуро ответил:

— Община отказала тебе в вине и табаке.

И отвернулся.

— Почему? — удивился Абдул и обвел всех взглядом.

Люди отводили глаза.

— Разве я чем-то провинился перед общиной? — спросил Абдул. — Какой я совершил грех?

— Ты не совершил греха, Абдул, — ответили ему. — Ты чужой грех покрываешь.

— Нас оскорбляет его присутствие, — сказал Мулла-джи и кивнул на Рошана, которого старик по-прежнему держал на руках. — Этот ребенок — твой грех.

Абдул растерянно посмотрел на говорившего.

— Это беззащитное существо — мой грех? — спросил он наконец. — Неужели оттого, что я спас его жизнь, я совершил грех? И если я забочусь о нем — это тоже грех?

— Ты напрасно обижаешься, Абдул-джан, — ответили ему. — Если община постановила — с этим надо смириться. Ведь не известно, индус этот малыш или мусульманин.

— Решение общины — это решение Всевышнего! — вставил Мулла-джи.

Все были настроены решительно. Абдул почувствовал, как закипает в его душе протест. Это случилось с ним впервые. Жизнь учила его, что община всегда права, она не может ошибаться, ведь принятые решения — это плод коллективного разума, общей мудрости, собранной воедино. Но то, что происходило сейчас, не укладывалось в голове Абдула.

— Я считаю ваше постановление преступным! — воскликнул он, не в силах сдержать охватившее его негодование.