– Я где-то читал, что, когда волхвы отправились поклониться Иисусу, они взяли с собой в путешествие всего одну книгу: книгу Таро.

Примечание: существует всего одна запись звучания Анти-Аккорда: на «Белом альбоме» «The Beatles», в середине композиции «Revolution № 9».

Наши друзья приготовили замечательный завтрак: отбивные из оленины, оленину. Все много, ешь – сколько влезет. И пива – пей, сколько влезет. На троих мы, наверное, съели целого оленя. Я выпил немало лапландского эля: согревался на будущее, чтобы потом не замерзнуть в заснеженной тундре, куда нам предстояло отправиться уже очень скоро. Шаман показал нам лей-линию, что проходила рядом с его домом. Сказал, чтобы мы ехали вдоль этой линии – ровно тринадцать сотен миль, – и она выведет нас в большой мир. Мы обняли наших друзей и отправились в путь. Домой. Скалагрофт, Эгил и Синди махали нам вслед, пока мы не скрылись из виду.

Снова – в дорогу. Мы по-прежнему благоговейно молчим. Молчим еще долго. Потом Z оборачивается ко мне и говорит:

– Ладно, теперь мы услышали одну ноту Потерянного Аккорда. Осталось найти еще две.

Да. Он прав. В песне, которую спела нам старая бабка-лапландка, заключалась одна из трех нот Потерянного Аккорда. Теперь главное – удержать ее в наших сердцах. Потому что ее невозможно запомнить: ее можно лишь сохранить в душе, чтобы она продолжала звучать, пока мы не найдем остальные две ноты.

Я точно не помню, но, кажется, эти три ноты что-то такое символизируют. Может быть, рождение, жизнь и смерть. (Вся это символика – дело несложное, когда начинаешь в нее врубаться.) Теперь нам осталось найти ноту рождения и ноту жизни. И когда все эти три ноты зазвучат одновременно у нас в сердцах, мы испытаем великое откровение – обретем в наших душах Потерянный Аккорд, аккорд возрождения. Единственное, что настораживает: почему нота смерти открылась нам первой?

Да. Мартти и вправду шаман, причем наивысшей степени посвящения. Пусть даже он и играет какую-то классическую чушь на гитаре – но он показал нам путь.

Останавливаемся у обочины. Выходим и дружно блюем подгнившей олениной, которую нам пришлось съесть в гостях, чтобы не обидеть хозяев. Нет, бля! Только сейчас до меня дошло, что они угостили нас этим вонючим мясом вовсе не потому, что у них не нашлось ничего другого, чтобы накормить гостей – в мясе оленя, должно быть, содержатся все магические элементы полярных стихий. В мясе и в душистой подливке, куда добавлены редкие травы тундры. Эльфийские сапоги, которые мы купили у старой лапландки и носим теперь, как какую-нибудь туристическую безделушку – это, на самом деле, магическое одеяние. Песня Мартти про умирающего оленя была лишь вступлением к настоящему ритуалу.

– Ни хрена себе! Слушай, Z, мы же прошли обряд инициации!

– Да, Билл, жизнь это не только вечерние новости по телевизору.

Z у нас мудрый – куда деваться. И Гимпо, кстати, тоже.

– У нас всего пять часов, чтобы доехать до Рованиеми и успеть на поезд в Хельсинки, – говорит Гимпо. На самом деле, он вообще ничего не сказал. А просто прибавил газу.

Мы ехали несколько дней, держась голубого свечения лей-линии. Я периодически переключался на автопилот. Компьютер настраивался на магнитное поле земли. Машина держала скорость – 30 миль в час. Я пытался спать прямо в седле, но спать было немыслимо.

Стоило мне задремать, и меня сразу же одолевали кошмары: я мчался куда-то на призрачном коне Фюсли, причем сидел без седла, и мне постоянно являлась женщина – она была вся в крови, но в чужой крови, а на ее поясе для чулок висели гроздья отрубленных голов. Ее лицо непрестанно менялось; оно растекалось, как расплавленный жир, надувалось кошмарными пузырями, лопалось черными дырами. Вот она принимает обличив юной красавицы, а уже в следующее мгновение передо мной предстает отвратительная старуха, доминатрикс, сама Мать-Земля. В каком бы облике она ни являлась, ее неизменно сопровождают змеи – алые и блестящие, как свежевыпотрошенные кишки. Во взвихренное пространство сна врывается восточная музыка – нестройная, негармоничная, жуткая. Таинственная женщина пляшет. Приапическая Горгона с отрезанными пенисами в волосах, она вырывает меня из сна – в явь.

Я проснулся в холодном поту. Меня трясло. Сердце билось в бешеных ритмах дез-металла. Мир был в двух днях пути на юг. Билл и Гимпо тоже переключились на автопилот, но, судя по их безмятежным лицам, им снились хорошие сны. Не кошмары. Бледный диск солнца прятался за пеленой снега. Я заметил, что снег стал другим: там, на Севере, он был как сухой порошок, теперь он стал более рыхлым и влажным. Мотоциклы не то чтобы вязли, но ехать стало труднее: передние лыжи врезались в снег глубже. Кое-где уже проглядывали небольшие участки голой земли с промерзшей травой. Среди сосен пела какая-то птица.

Едем на юг по белым пустынным просторам, солнце движется на запад. Его свет мчится к нам сквозь пространство и время, с отставанием в считанные секунды. Время гнется и искажается – в соответствии с теорией относительности. Z сидит впереди, крутит ручки приемника, ищет Радио-Мафию. Похоже, нашел. Дружелюбный финский панк; но потом вдруг включается «Ebeneezer Goode», текущий хит поп-рейв команды «The Shamen», «Шаманы» (кстати, вот яркий пример абсолютно неправильного названия).

Z удручен и расстроен, что Радио-Мафия транслирует танцевальную музыку во время нашего путешествия на Север. Да уж, Z знает, как задеть за живое своих друзей и попутчиков. В данном случае – меня. Он, конечно же, знает, что каждый, когда-то игравший в группе, ненавидит любую другую группу из тех, что играют в той же манере. Потому что любая чужая группа – это угроза твоей. И в этом смысле и «The Orb», и «The Shamen» представляют угрозу для нас с Джимми; тем более теперь, когда мы уже ничего не записываем в рамках проекта KLF… они мгновенно и очень даже успешно заполнили брешь, оставшуюся после нашего ухода. Конечно, мне хотелось бы думать, что я – как дзен-мастер – выше всей этой мелочной суеты материального мира; и да, я признаю, что «Ebeneezer Goode» – замечательная танцевальная/поп/рейв композиция; но вот в чем ужас – она уже пять недель держит первое место во всех хит-парадах, тогда как мы, KLF, смогли удержаться на первом месте в Великобритании всего две недели подряд.

Я не знаю, известны ли эти подробности Z, но он и вправду задел меня за живое. Наступил на любимую мозоль. Я пытаюсь не обращать внимания на его мелочные издевательства, потому что подобный инфантилизм даже не стоит того, чтобы на него напрягаться. Наконец, песня кончается, и настает избавление в виде «Eight Miles High» группы «The Byrds».

Разговор переходит на Трейси и ее бойфрендов. Одно время Трейси встречалась с этим тощим американцем… ну, который с идиотской прической… он еще пел в какой-то ирландской группе, почти известной. Это была и любовь, и пытка, но потом он бросил Трейси ради учительницы математики. У Трейси в голове не укладывалось, как он может быть счастлив с учительницей математики. Я лично его не знал, этого парня, но я, помнится, что-то такое сказал, что ему, может быть, нужно жить с кем-то нормальным; что ненормальным обязательно нужно встречаться с нормальными, а нормальным – с ненормальными, что это как инь и ян. Я совершенно не собираюсь углубляться в какие-то дебри, но вы, наверное, поняли, что я имею в виду.

Я совершенно не помню тот разговор с Трейси, он давно погребен под завалами мусора на свалке памяти, но Z вдруг решает заступиться за Трейси. Как выясняется, она очень расстроилась из-за того, что я считаю ее ненормальной, и:

– Почему ей нельзя встречаться с припизднутыми психопатами-музыкантами, если ей этого хочется? – вопрошает Z.

– Да мне вообще все равно, с кем она там встречается, но если ей хочется в жизни стабильности и равновесия, почему она не найдет себе самого обыкновенного психа? – Я сам не верю, что я это сказал. Что я вообще знаю о человеческих отношениях? Я знаю только одного человека, кто разбирается в этом еще херовей, чем я: это Z. Кстати, он думает обо мне то же самое.