Кожемякин круто повернул прочь.

"Это место несчастные посещают".

Но вслед ему с холма крикнули голосом Комаровского:

- Матвей Савельич - вы?

- Я.

- Идите сюда. Посидим, побеседуем.

Кожемякин был доволен встречей, но, подумав, сказал:

- Нет, я к вам не пойду... Идите вы со мною.

Посвистывая, шаркая ногами и занося плечи вперёд, горбун подошёл, сунул руку Кожемякину и бок о бок с ним долго шагал по дороге, а за ним тонкой лентой вился тихий свист.

- Прогнали Максима? - вдруг спросил он.

- Да! - вздрогнув, ответил Кожемякин.

- Видел я его, - задумчиво говорил горбун, шурша какой-то бумажкой в кармане у себя. - Идёт, вздернув голову, за плечом чёрный сундучок с премудростью, на ногах новые сапоги, топает, как лошадь, и ругает вас...

- Ругает?

- Именно.

- Вы сами-то как? - спросил Кожемякин, помолчав. - Ведь вы его не очень жалуете?

- Я, сударь, никого не жалую, - как-то неестественно просто выговорил горбун.

"Врёшь!" - подумал Кожемякин.

- А вы понимаете, что уронили себя во мнении ваших знакомых? - спросил горбун и зевнул, напомнив собаку с медным глазом.

У Кожемякина неприятно ёкнуло в груди, он пробормотал тихо и нерешительно:

- Чем это?

- Вам, батя, этого не простят!

- И прощать нечего! Да разве я прошу прощенья? - волновался Матвей Савельев.

Комаровский, точно вдруг вспомнив что-то, ожидавшее его впереди, ускорил шаги и закачался быстрее, а Кожемякин, догоняя его, обиженно ворчал:

- В чём я виноват? Если он лентяй и бросил всякую работу, - я в своём деле волен распорядиться...

- А они распорядятся с вами, - негромко и равнодушно заметил его спутник.

Из тьмы встречу им выдвинулось, точно сразу выросло, большое дерево, Комаровский остановился под ним и предложил:

- Сядемте?

- Что ж, сядем...

Горбун, прислонясь плечом к стволу, долго шарил в карманах, потом зажёг спичку о штаны и, следя, как она разгорается, глуховато заговорил:

- И если сказать вам - просите прощения у Максима, вы тоже ответите что ж, можно...

"К чему это он?" - подумал Кожемякин, внимательно вслушиваясь.

- А сказать - намните ему бока, тоже - можно?

- Вовсе нет! -- нехотя заметил Кожемякин.

Помолчав, горбун просто и безобидно продолжал:

- Вы, сударь, хуже злого. Злой - он хоть сопротивление вызывает, вы же - никаких чувств, кроме жалости. Жалко вас, и - больше ничего! Русский вы человек, очень русский! На сорок лет в пустыню надо вас, таких. И её с вами.

- Авдотью Гавриловну? - тихонько спросил Кожемякин, наклоняясь к собеседнику.

- И её. Вам - нечего защищать, нечем дорожить, вы люди - неизвестно зачем!

Горбун снова зажёг спичку, осветил лицо его и швырнул её прочь раньше, чем она догорела.

- Не курите вы, а спички тратите, - заметил Кожемякин нехотя, чтобы сказать что-нибудь.

В ответ ему из тьмы задумчиво раздалось:

- Люблю зажигать спички в ночи. И дома у себя, лёжа в постели, зажигаю, и везде, где придётся...

- Зачем?

- И обязательно, чтобы спичка была серная, русская, а не шведская. Русская спичка горит лениво, разноцветно и прескверно пахнет...

"Чудит", - подумал Кожемякин, оглядываясь.

- На сорок лет в пустыню! - точно пьяный, сказал горбун.

Вдали, ограничивая поле чёрной чуть видной стеною, стоял лес; земля казалась сжатой в маленький комок, тесной и безвыходной, но в этой жалобной тесноте и малости её было что-то привычно уютное, трогательно грустное.

- Больно уж сердиты вы, - укоризненно заметил Кожемякин. - Всё не по-вашему...

- Всё! - согласно повторил горбун.

Простота его слов возбуждала особенный интерес. Кожемякину захотелось ещё таких слов, - в темноте ночной они приобретали значительность и сладость; хотелось раззадорить горбуна, заставить его разговориться о людях, о боге, обо всём, с жутким чувством долго слушать его речь и забыть про себя.

- Гордый вы, - сказал он. - Хорошо ли это?

- Это - хорошо! - ответил Комаровский, не шевелясь и точно засыпая.

Потом спросил, точно ударив:

- Вы любите её?

Кожемякин вздрогнул от неожиданности.

- Я? Мне она по душе, конечно...

- А-а, - равнодушно протянул Комаровский, но Кожемякину показалось, что равнодушие неверное, он успокоительно добавил:

- Я бы, конечно, женился...

- Жениться вам надо! - спокойно посоветовал Комаровский. - Лучше этого вы ничего не придумаете...

- Да вот Максим впутался тут, - сказал Кожемякин, вздохнув.

- А Максима оставьте и Авдотью Гавриловну тоже. Вам до них никакого дела нет.

Комаровский стал насвистывать какую-то знакомую песню. Над лесом неясно заблестел серпик луны, и лес стал чернее.

У Кожемякина снова явилось желание раздразнить горбуна.

- А вы как? - спросил он. - С носом остаётесь?

Комаровский встал и, отряхая платье длинными руками, безобидно выговорил:

- Не умный вы человек, Матвей Савельич, не умный и жалкий.

Потопал ногою о землю и пошёл прочь дальше в поле, снова посвистывая.

Сняв фуражку, Кожемякин смотрел, как его фигура, не похожая на человечью, поглощается тьмой, и напрягался, надувал щёки, желая крикнуть горбуну что-нибудь обидное, но не нашёл слова и помешала мысль:

"Верно - не умный я! И всё у меня случайно, - как у Дроздова".

- Эй, послушайте! - раздалось издали.

- Ой? - откликнулся Кожемякин, вставая.

~ Вы на меня не сердитесь - ладно?

- Ничего! Ведь один на один...

Невидимый горбун как будто засмеялся, заклохтал, потом снова прозвучал его высокий голос:

- Вам бы на время уехать из этого города.

- Почто? - спросил Кожемякин, но Комаровский не ответил.

Сухие шорохи плыли по полю, как будто кто-то шёл лёгкой стопой, задевая и ломая стебли трав. Небо чуть-чуть светлело, и жёлтенькие звёзды, белея, выцветая, становились холодней, но земля была так же суха и жарка, как днём.

"А ведь это, пожалуй, верно попадья сказала, - горбун добрый, - думал Кожемякин, медленно шагая. - И верно, что лучше мне уехать. Ведь ничего не нужно мне, - не пошёл я к ней. Из зависти к Максимке, псу, это у меня. А жениться - надо. Подобную бы найти, - без разговоров... Разговоры мне тяжеленьки стали".

Он пришёл домой успокоенный и примирённый и так прожил несколько дней, не чувствуя пустоты, образовавшейся вокруг него. Но пустота стала уже непривычна ему; незаметно с каждым днём усиливая ощущение неловкости, она внушала тревогу.

"Зря всё это затеяла попадья, - говорил сам себе Кожемякин. Настроила меня, и вот теперь - сиди, как в яме! Дура..."

По двору тихо бродил Шакир, вполголоса рассказывая новому дворнику Фоке, где что лежит, что надо делать. Фока был мужик высокий, сутулый, с каменным лицом, в густой раме бороды, выгоревшей досера. Он смотрел на всё равнодушно, неподвижным взглядом тёмных глаз и молча кивал в ответ татарину лысоватой острой головой.

- Ты откуда? - спросил его хозяин в день найма.

Глядя в землю, мужик не сразу ответил:

- В пачпорте, чать, показано.

- У вас там тоже голод?

- Тоже.

- Ну, вот, живи смирно, может, и поправишься.

- Я - смирный, - сказал мужик, переступив с ноги на ногу, и громко сапнул носом, полным чёрных волос.

Его движения были медленны, вещи он брал в руки неуверенно и неловко, на ходу качался с боку на бок, точно ноги у него были надломлены в коленях, и весь он был тяжко-скучный.

Запрягая лошадь, чтобы ехать за водой, он дважды молча ударил её кулаком по морде, а когда она, избалованная ласками Максима, метнулась в сторону, прядая ушами и выкатив испуганные глаза, он пнул её в живот длинной своей ногой.

Хозяин, видя это из окна, закричал:

- Эй, эй - зачем? Это нельзя!

- Нельзя - не буду, - ответил Фока, ненужно задирая голову лошади и вводя её в оглобли, а лошадь, вздрагивая и мигая, плакала.