Постепенно собирались и наши обкомовцы. Пришли Варвашеня, Бельский. Они так изменились, что их трудно было узнать. Лица обросли, одежда износилась и полиняла от болотной и лесной воды и снега. Роман Наумович, как только мне стало немного лучше, пошел на одну довольно важную операцию. Уже давно не давал ему покоя фашистский гарнизон в его родной деревне Кривоносы Стародорожского района. Через эту деревню проходил партизанский путь на Старые Дороги, которые находятся на шоссе Брест — Москва и на железнодорожной линии Осиповичи — Барановичи. Роман Наумович заглядывал в Кривоносы раза два, имел самую подробную информацию о гарнизоне и решил разогнать его.

Я ничего не имел против такой операции. Но до последнего времени находились более важные дела, и мы эту операцию все откладывали. А дня три тому назад представился удобный случай ударить по оккупантам в таком месте, где согласно официальным сводкам гитлеровского командования все было якобы спокойно.

Роман Наумович вернулся, удачно провел кривоносовскую операцию, и вот мы сидим в землянке возле печурки и слушаем его рассказ. В другой землянке отдыхают наши бойцы вместе с теми, которые ходили с Мачульским. Бердникович и Раменьчик несут вахту. Они теперь почти всегда вместе, крепко подружились. Бердникович привязался к своему «крестнику» и всегда с ним. Должно быть, ему хочется загладить свою вину перед Раменьчиком за любанское недоразумение.

Мачульский пошел в Кривоносы с небольшой группой партизан. По знакомым тропинкам он без труда обошел посты и вышел на улицу. Хорошо бы найти отца, да где его искать? Он давно не живет в хате — за ним охотятся гестаповцы. Дознались, что сын в партизанах, и начали преследовать старика.

Встретился сосед, приятель отца Романа Мачульского, надежный человек. Он рассказал, где ночуют полицейские, где стоит пулемет, посоветовал, с какой стороны лучше зайти и где оставить засаду. Потом поднял местных людей. Он безошибочно, как охотник по звериной тропке, определил места, куда фашисты будут удирать, и это в значительной мере решило успех операции.

Партизаны ударили из засады, а когда фашистская нечисть шарахнулась назад, по ним ударили с другой стороны. Мачульский сначала не мог понять, в чем дело. Стрельба поднялась по всему селу. «Бей их, гадов! — раздавались отовсюду крики. — Уничтожай! Собакам собачья смерть!»

Все выяснилось после операции, когда Мачульский собрал партизан. Их стало больше раз в пять. Выстроились они в два ряда: кто с винтовкой, кто с охотничьим ружьем, а кто просто с хорошей дубинкой. Среди них и отец Мачульского. Подошел старик к сыну, обнял его и от имени крестьян и местной Патриотической группы поблагодарил за то, что в добрый час пришел к ним, помог расправиться с вражеским гарнизоном.

С этой ночи многие кривоносовцы, в том числе и старый Наум Мачульский, присоединились к нам.

Алексей Георгиевич чувствовал себя значительно лучше. Он охотно включился в разговор, даже шутил, смеялся. И приятно и радостно ему, что подпольный обком живет, действует и будет действовать, несмотря ни на какие трудности и испытания. Наоборот, эти трудности увеличили наши силы, закалили волю и многому научили.

Явились, наконец, любанцы: Луферов, Горбачев и Лященя. Все дни блокады я не видел их. Они и сами только что встретились, так как находились в разных отрядах.

Шинель Горбачева была вся в грязи и в нескольких местах пробита пулями.

— Показывал некоторым, как надо подползать, — объяснил он. — Заляжет иной, вроется в землю и лежит, как медведь, ждет, пока оккупант наткнется на него. А ты не жди, а сам найди врага, захвати его врасплох и оглуши. Вот наша тактика. Оглуши, а сам — ходу и следы замети. Мы должны брать врага не только силой, но и находчивостью, умом.

Затем Горбачев стал проситься на новую операцию. Этот человек был неутомим в своих поисках и отваге, в нем всегда кипела неиссякаемая энергия. На задания он ходил большей частью один, хоть это было и рискованно. Сколько раз в обкоме пробирали его за это! Теперь он предложил провести довольно сложную операцию в Любани.

— Надо взять живого эсэсовца, — говорил он. — Пусть расскажет, что они собираются делать. Тогда нам легче будет разрабатывать свои планы.

— Для такой операции надо человек шесть, — заметил Мачульский.

— Можно и одному, — уверенно заявил Горбачев, — а если понадобится помощь, так она найдется там, на месте. В каждой деревне у нас есть свои люди.

Обком одобрил его инициативу, и в тот же день он пошел с двумя партизанами.

— Трудновато подчас с такими людьми, — вдруг пожаловался Луферов. — Задумает что-нибудь сделать, — хоть ты кол на голове теши — не переспоришь.

— Хорошую инициативу надо поддержать, — заметил Бельский. — Если он достанет «языка», это будет очень важно для нас.

Луферов поднял голову, недовольно блеснул глазами.

— Легко сказать… — заметил он. — Представляю себе, что это будет за операция. Там двести человек эсэсовцев… Что можно сделать втроем? Да я и не только о нем говорю. Есть у нас и другие горячие головушки!

— Кто? — спросил Бельский.

— Да хоть тот же Ермакович и Пашун.

Это заинтересовало нас.

— Один раз я почти всю ночь просидел с ними, — продолжал Луферов. — Уговаривал, убеждал, пробовал угрожать — ничего не помогло. Вбили себе в голову, что им надо перейти линию фронта — и все. «Там наше место, — говорят, — а не здесь». — «Почему же не здесь?» — спрашиваю. «Потому, — говорят, — что мы люди военные. Нам надо воевать в рядах Красной Армии. Там и пушки, там и самолеты. А тут нажмут фашисты еще раз, и пропадешь ни за что». Вот и говори с ними! Боюсь, что в эту минуту они уже далеко!

— Герои! — насмешливо бросил Мачульский.

Упрек относился и к Луферову. Тот понял это и покраснел. Все мы знали, что никто так не увлекался деятельностью этих двух командиров, как сам Луферов. Он очень уважал их, доверял во всем, а те не посчитались и подвели его и нас.

Это известие глубоко огорчило нас. Никто не ожидал такого поступка от Пашуна и Ермаковича, хотя мы и знали об их колебаниях.

— Одни пошли или с группами? — спросил Бельский.

— Конечно, с группами, — ответил Луферов. — Только, я думаю, не все бойцы с ними. Большинство осталось.

— Сейчас же проверь, Андрей Степанович, — приказал я Луферову. — Да поинтересуйся еще некоторыми отрядами. Посмотри, что делается у Розова и Столярова.

— Об этом я могу рассказать, — отозвался Бельский. — Недавно был в той стороне. После любанской операции Розов праздновал победу три дня подряд. Столяров отсиживается по-прежнему. Три мародера из его группы недавно ограбили крестьян деревни Лясковичи.

Пришел Долидович. Он все еще не мог смотреть мне в глаза — нелегко было пережить свою вину. Мачульский и Варвашеня уже говорили с ним, и разговор был неприятный для Долидовича. Они потребовали принять самые крайние меры: вызвать его на бюро, подробно разобрать поступок и, если выяснится, что командир имел преступные намерения, сурово покарать.

Я не поддержал этих предложений. В душе я был уверен, что Долидович наш, советский человек, коммунист. Иной раз могут быть ошибки и срывы у каждого. Растерялся человек в критический момент и не продумал обстановку.

Когда заговорили о проступке Долидовича, я сказал ему:

— Поступок твой неправильный, непартийный, но никаких суровых мер принимать мы не будем. Мы доверяем тебе по-прежнему, а ты должен оправдать это доверие.

Луферов отправился разыскивать группу Ермаковича и Пашуна. Мы, воспользовавшись тем, что все члены бюро в сборе, обсудили некоторые вопросы дальнейшей работы. Нужно было в ближайшие дни созвать совещание командиров и комиссаров отрядов и еще раз поговорить с ними о подготовке к зиме. «Дикие» отряды, вроде группы Балахонова и частично Столярова, вредили нам — необходимо было немедленно заняться ими. Нужно было увеличивать и увеличивать наши силы, организовывать и закалять людей.