- Это куда это он? - обеспокоился я.

И суровая моя подруга, бесценная Идея Марксэновна Шизая, пощелкивая курочком реликвии, задумчиво ответила:

- Да все туда же, Тюхин, туда же...

Глава девятая Воздыханья, тени, голоса

Господи, Господи, да что же это творится со мной, окаянным? Зачем, а главное - откуда это голодная, скрежещущая вставными зубами злоба? Почему не радость - но злорадство? Отчего не улыбка - но саркастическая ухмылочка, да еще с двусмысленными намеками, с подтекстом, с безжалостной тюхинской подковырочкой?..

Люди, я совсем недавно любил вас...

И ведь не было же никаких кровавых буковок под сомнительными обязательствами, собственного глаза, выбитого следователем, на ладони, разгайдаренных сбережений в кубышечке... Ничего этого не было и в помине, просто я проснулся однажды и... и даже не заметил, что грудь моя во сне опустела, как дупло осеннего дерева.

Где ты, душа-кукушечка, чего ужаснувшись, покинула меня, трепеща одеревеневшими от страха крылышками?..

Она стоит на коленях перед моей раскладушкой - худенькая такая, в розовой комбинашке с оборванной лямочкой. Она сморкается в мятый розовый платочек и, совершенно незнакомая, другая, шепчет мне на ухо:

- Да пойми же ты наконец - это все не случайно! Откуда у него такая информация о тебе?.. Ну, откуда - подумай своей гениальной головой!.. Вот то-то и оно!.. А стало быть, Померанец как минимум провокатор! Понимаешь, это провокация, Тюхин. Хуже - заговор! Они там опять, Тюхин, заваривают кашу!..

Я смотрю на нее сквозь розовые очки, на взволнованную такую, человечную, готовую на все ради меня - о, она так мне и сказала: ради тебя и Отечества я, Тюхин, готова на все! Честное левинское! - я смотрю на нее сквозь афедроновскую оптику - и едва ли не верю, и почти что люблю ее больше жизни, но простить, увы, не могу...

- В рот!.. живому человеку... из маузера?! - сглатывая слезы, бормочу я. - Господи, да как же это... чтобы человеку и - в рот!?

- Челове-еку?! Это кто - это Померанец, по-твоему, человек?! Эх, ты-ии!.. Да какие же они, Тюхин, люди, если они - враги!? - она хмурит брови, она сжимает крепкие кулачки, чекисточка моя невозможная. - И пока бьется сердце, Тюхин, пока в жилах струится, - и тут я весь настораживаюсь, дорогие читатели! - пока струится... ну эта... ну как ты, Тюхин, называл ее?

- Кровь, - обмирая, подсказываю я.

- Ну да, ну да, - соглашается она совсем, как Ричард Иванович, - пока верю тебе, Жмурик, пока... люблю!.. - И она, безумица, хватает вдруг мою изуродованную на Литейном руку и начинает осыпать ее торопливыми поцелуями, - люблю!.. люблю!.. люблю!..

И я, едва не забывшись, чуть не зажмуриваюсь от нахлынувших чувств!. О!.. О-о!.. О, только не это - чур, чур меня!.. Только не телесная близость, потому что... потому что...

- Ах, да какая, в сущности, разница - почему, - молвит моя безутешная, подтыкая под мои бока колючее солдатское одеяло. - Ухожу-ухожу!.. Отдыхай, набирайся сил, завтра практикум по государственному планированию...

И Шизая моя, Идея Марксэновна - на пальчиках, как мариинская лебедь уходит к себе, во вдовью светелочку. Она, снайперша, уходит, а я опять остаюсь наедине со своими бредовыми видениями на этой кухне, пропади она пропадом, где тараканы - и те почему-то не шебуршатся, только вода из крана - по капельке, как в китайской пытке, да шипит слабый газовый огонек на конфорке.

А ведь всего-то, казалось бы, и дел-то: сдуть пламя с этой вот, зажженной, и открыть три остальные...

Да! - и еще духовку, духовочку еще - для верности!..

Тазик свалился под утро. Громыхнуло так, что мы в обнимку подскочили в дружеско-супружеском нашем ложе. Вот почти стенографическая запись того, что за этим последовало:

О н а (выхватывая из-под подушки маузер). Тсс!..

Я (встревоженно). Что - крысы?

Глаза у Идусика так и фосфорицируют во тьме. Глупенькая, вот и крысы для нее - нечто совершенно неведомое. Бестиа инкогнита. Я откладываю томик И. В. Левина.

Я. Ах, Идусик, ну так слушай же: В некотором царстве, в некотором государстве, в городе Гаммельне...

О н а. Ф-фу, напугал... Да ну тебя, Тюхин! Сколько можно говорить: нет у нас ничего этого - ни царств-государств, ни крыс...

Я. Господи, что - и крыс поели?!

О н а. Тсс, тсс!..

В коридоре звучат крадущиеся шаги. Дверь приоткрыта. С кровати виден холодильник и телефон на стене. В поле зрения возникает тускло светящийся призрак. В шляпе, с характерной луначарской бородкой. Это Ричард Иванович Зоркий, заклятый враг народа, расстрелянный по приговору Военной Коллегии. Провиденциалистские глаза его навеки раскрыты. Руки сомнамбулически простерты.

П р и з р а к З. (неживым голосом). Марксэн с небес, откликнись, отзовись, смени на ветвь оливы алебарду, сойди с дерев на землю, воплотись, дай лапу другу - Зоркому Ричарду!..

Я (испуганно). Стихи?!

П р и з р а к З.

О, брат, - в застенках мрачных КГБ, Под пытками всего одно лишь слово Шептал... м-ме... я - ЛЕМУРИЯ, Марксэн!..

И д е я (щелкая курочком). Нет, ну какая сволочь!..

П р и з р а к З. (переходя на рыдания). Прости, о прости, навеки... м-ме... родной и любимый Учитель и, не побоюсь этого слова, Вождь!.. Это ведь я по велению партийного долга сообщил о тебе... м-ме... куда следует... О, смягчитесь все жаждущие отмщения сердца: вот она (Призрак рвет на груди рубаху.) - вот она - расплата за содеянное! Вот оно - торжество Принципа, посрамление маловерия!.. Как сказал гений человечества Тюхин (Я вздрагиваю.): "Томит, бля, совесть, мучит по утрам похмельная, бля, жажда покаянья!..".

Я (растерянно). Когда?.. Где?..

И д е я (громко). Да сколько же можно вам говорить, Зоркий, нету, нету папы дома!

П р и з р а к З. (делая вид, что не слышит). О, если бы - назад и против хода...

Щелкает дверца. Это призрак призрачной своей рукой открывает холодильник. Он вынимает из него уже знакомую читателю трехлитровую банку и, сняв крышку, жадно припадает к содержимому.

П р и з р а к З. Уп.. уп... уп... уп...

Я (сглатывая). Пьет!..

И д е я (во весь голос). А еще в шляпе, а еще интеллигент называется! Тьфу, мерзость какая!..

По мере того, как жидкость в банке убавлялась, дух Ричарда Ивановича все более явственно терял свою призрачность, он как бы проявлялся, обретал материальность. Напившись, Ричард Иванович поставил банку на место. Раздался звук сытенькой отрыжки.