Рассказывая сказочки про иную - о, вот уж воистину райскую - жизнь: три автомашины, компьютеры, золотая кредитная карточка, "стейнвей" - я водил ее по апартаментам - это спальня, лапушка - как, еще одна?! А это что такое? - А это биде. - А вот это я знаю кто! Это Бог, Тюхин! - Глупенькая, ну какой же это Бог, это всего лишь Авраам Линкольн, американский президент, демократ... - Демокра-ат?!

О, какое счастье, что маузера на боку у нее не оказалось!..

А вот перед портретом лемуроподобного папы, она расчувствовалась: милый! пушистик! лупоглазенький ты мой!.. То есть в каком смысле - отец?.. Мо-ой?! Да ты что, Тюхин, чокнулся, что ли?! Это же - обезьяна... Ну, полуобезьяна, какая разница... Ах, дурачина ты, простофиля - это имя у него такое - Папа. Папа Марксэн. У них же, у пришельцев, вообще дурацкие имена. Ну вот, веришь ли, был у меня один такой, что и назвать-то неудобно... Как-как - Сруль - вот как... Я ведь, Тюхин, специалистка по трансфизическим контактам... Ну да - контактерша. Я их вижу, Тюхин. Я их, сволочей, насквозь вижу. Талант у меня такой. Бывало войду в кабинет к Бесфамильному, он уже весь черный от усталости, щетиной оброс, а я только разок на подследственного гляну и - как рентгеном - ты чего с ним чикаешься, Бесфамильный? Ну и что, что Иосиф Виссарионович?! Упырь он и есть упырь...

Морозец бежит мне, Тюхину, за рубаху:

- А ты это... ты в каком звании?

Она вздрагивает:

- Я?! - растерянная такая, белая. - А ты, Тюхин, уважать меня после этого будешь?.. - И шепотом: - Я, Тюхин, лейтенант!..

Господи, час от часу не легче!..

- Осторожней, Идея Марксэновна, тут ступенечка!..

- Для тебя я просто Мария, Жмурик! Мария Марксэнгельсовна Прохеркруст!

- О-о!..

- Еще вопросы будут?

- Никак нет, моя ненаглядная!..

По ночам, скрипя ступеньками, с чердака спускался старик Бэзил. Туманно-голубоватый, он медленно шествовал через холл на веранду.

- Хай, Бэзил! - махал я ему рукой из-за антикварного, купленного на аукционе Сотбис письменного стола Его Высочества - миллионер-абсурдист выложил за него полтораста тысяч баксов. - Хай, дружище! - говорил я и старый шутник дружелюбно отвечал мне:

- Хайль Гитлер, Тюхин!

Что характерно - моя специалисточка по паранормальным сущностям, профессиональная контактерша-ликвидаторша в упор не видала его. Сунув ноги в камин, прямо в пышущие жаром угли, она сидела на своем любимом месте на ковре, опершись спиною о кресло - сидела, задумчиво глядя в никуда и жуя, жуя, жуя...

Синеватое потустороннее пламя, ласковое, как коккер-спаниель, лизало ее слоновые ноги. Шел тридцать третий месяц беременности.

- Ю о'кэй? - возвращаясь под утро из сада, спрашивал Призрак.

Я не находил слов.

- Господи, за что? - глядя в мудрые лемурьи глаза, шептал я.

И ни единого выстрела не слышали мы вот уже которую ночь подряд.

Увы, увы, мои дорогие, идиллия не могла продолжаться вечно. Однажды на заре я открыл окно и увидел Кастрюлю. В красном, облегающем тело трико уфонавта она ехала по улочке на красной кобыле с красным знаменем в руках.

- Неужто опять революция?! - ахнул я.

- Что значит "опять"?! - нахмурила брови воинственная амазонка. - А разве она когда-нибудь кончалась?!

Мне пришлось признать правоту ее замечания.

- Завтра будем брать банк, Тюхин. Придешь?

Я промямлил что-то малоубедительное про свою контузию, про жену-Богоносицу и нашу тюхинскую, чуть ли не наследственную склонность к центризму, но впрочем, если это надо, - сказал я, - то как бывший член бывшей РСДРП...

- Надо, Тюхин, надо! - жестко обрезала меня Иродиада.

Я на секундочку отвернулся к столу, чтобы зафиксировать новую неожиданную рифму, а когда снова выглянул в окно, она уже скрывалась за поворотом к водокачке.

- А где же мой конь, Пегас мой где? - крикнул я ей вдогонку.

Ироида Прокофкомовна досадливо махнула рукой:

- Они, видите ли, нас возить не могут, у них, Тюхин, спина чешется!..

У меня аж дух перехватило от волнения:

- Это крылья!.. Это у него новые крылья прорезаются!..

Золотилась рассветная пыль. Высоко на горе, где стоял Белый Санаторий, труба играла побудку. Когда она смолкла, стало вдруг слышно, как где-то совсем неподалеку шуркали галькой теплые морские волны. Из резных ворот терема, стоявшего напротив, вышла бодрая, с полотенчиком на плече, Веселиса Потрясная.

- Соседушко, удовольствие получить не желаешь? - игриво подмигнув, вопросила она.

Я покосился на тревожно застонавшую во сне Марию Марксэнгельсовну. Разметав руки и волосы, она лежала на раскладушке головой к холодильнику, который был пуст. Я зябко поежился.

Да, мои хорошие, произошло то, что рано или поздно должно было произойти. Накануне вечером, когда Личиночке в очередной раз захотелось отведать чего-нибудь этакого, как она выразилась, - буржуазного, я распахнул дверцу нашего неутомимого кормильца и... остолбенел. Из съестного во всем огромном агрегате обнаружилась одна единственная урючина на чайном блюдце.

- Ты что издеваешься? - побледнела моя непредсказуемая.

Эх, ей бы не кочевряжиться, не капризничать, не зря ведь у нас, у русских, говорится: дают - бери и беги, пока не отобрали! - а она, партийная дура, поджала губки, презрительно фыркнула, и тут крылатый экспроприатор Петруччио спикировал со славянского шкафа на тарелочку тюк! - и от сухофрукта остались одни воспоминания.

Негодование Марии Марксэнгельсовны не знало границ. Побледнев, она попросила меня снять с ковра бельгийскую двухстволочку.

- Осторожней, даже незаряженные ружья раз в сто лет стреляют, вскричал я.

Не обращая внимания на мои ламентации, товарищ лейтенант Шизая щелкнула обоими курками одновременно - дуплетом! К счастью, партонов в стволах и впрямь не оказалось.

С криком - спасайся кто может! - невоздержанная птица покинула дом. Неприятный инцидент был, казалось бы, исчерпан.

- Вот видишь, дорогая... - сентенциозно начал я и вдруг осекся. Бледная, вытаращившая оловянные свои глазищи, она сидела на полу, обхватив живот обеими руками. Губы у нее тряслись, зубки постукивали.

- Т-тюхин, кажется, начинаются схватки, - с трудом вымолвила моя Марусечка.

- Похоже, начались, - подтвердил я. - На завтра намечен штурм банка...