- Слушайте, - прошептал я, - кончайте ваньку валять. Вы откуда здесь взялись?

- Вот тебе и на! Что значит - откуда? - все тем же козлячьим своим тенорочком взблеял Зоркий. - Оттуда же, геноссе, откуда и вы.

- А я откуда?

- Ай-ай-ай! Будто и не помните!..

- Да я башкой ударился, когда с дерева падал... Лодку, помню, отвязывали... Как в плену был, помню... Какие-то лимончики...

- А как Даздраперму Венедиктовну шлепнули, это вы... м-ме... забыли?

- Ей Богу!..

Рихард Иоганнович внимательно посмотрел на меня одним глазом.

- Экий вы... незлопамятный. Впрочем, может, оно и к лучшему: всякая чушь по ночам сниться не будет. - Он надел очки. - Так что давайте-ка, Тюхин, считать, что мы с вами, ну, скажем, с неба... м-ме... свалились.

- А что - и не с неба?!

- С неба, соколик вы мой, с неба, с самого что ни на есть поднебесья! Руки вот так вот раскинули, аки крылья, и - бац!.. - И тут он, гад, все-таки обнял меня. Мы крепко, по-братски, троекратно облобызались, после чего этот поганец сплюнул.

- Ай эм глюклих!.. Вундербар! - забормотал он, шмыгая носом. - А то ведь я опять того-с, Тюхин: незаслуженно претерпел, подвергся!..

- Хорошо били? - вытирая губы рукавом, поинтересовался я.

- Изверги, сущие изверги!.. А как пытали! Особенно этот ваш кучерявенький такой, цыганистый. Прямо с ножом к горлу: говори, говорит, парашютист, когда будет "приказ"!..

- Это Шпырной, Ромка...

- Да ведь как же не громко?! Аппаратик-то мой слуховой они у меня на предмет экспертизы реквизировали. Уж так кричал, так кричал!.. Не слышали? Жаль... Вы что предпочитаете - пирамидку или карамболь?

Как патриот русского бильярда я предпочел американку. Разбил Рихард Иоганнович из рук вон плохо, совершенно по-дилетантски, в лоб. Всякое видывал я на своем игроцком веку, но чтобы с первого же удара и пять подставок сразу!.. Кий мне достался, правда, не ахти себе - кривенький, да еще без нашлепки, ну да мы, Тюхины, и не такими палками на Шпалерной игрывали! И только это я, аккуратнейше намелившись, выцелил верняка, как дверь в бильярдную отворилась и на пороге возникла пухлявенькая с капризными, сердечком, губками брюнеточка в белом переднике, в кружевном чепце, с подносом в руках. Глаза у нее были заплаканные, припухшие, с поехавшей тушью. Сделав книксен, она сказала:

- Не желаете ли откушать нашего фирменного компотика с бромбахером?

Ричард... тьфу ты, черт!.. Рихард Иоганнович, не церемонясь, снял с подноса налитую всклень одинокую рюмку и, подмигнув мне, выпил залпом. Но вовсе не обида, не то, что мне по-хамски даже не предложили, заставило меня замереть в полусогнутом, с задранной левой ногой, состоянии. Этот, с хрипотцой, голос я узнал сразу же, без всяких там ушных спецаппаратиков с компьютерным анализатором! Я был готов отдать на отсечение ту самую руку, в которой держал кий, что это была она, моя случайная ночная гостья, темпераментная Виолетточка! Сердце мое билось, как рыба об лед: узнает или не узнает? А если узнает, что делать, точнее, куда бросаться: в обьятия, в ноги, в окно?..

К счастью, любительница скакать по казенным койкам не обратила на меня ни малейшего внимания. И лишь какой-то проблеск интереса мелькнул в ее малость косеньких, как у Митковой, глазах, когда этот негодяй с башкой в проплешинах - следы от погашенных об его темечко окурков - когда этот ирод рода человеческого, крякнув и передернувшись, представил меня:

- А это, лапочка, господин Тюхин - прыгун с высоты, снайпер-с, отличник... м-ме... половой и поэтической подготовки!..

Я готов был проткнуть его кием, как шпагой, но каким-то чудом сдержался и, стиснув зубы, врезал по шару, вложив в удар всю силу своего негодования! О!.. Вы не поверите: и свояк и чужой, перелетев через лузу, с грохотом запрыгали по паркету!

- Я же говорил вам: кикс и два шара за борт, - ухмыльнулся фальшивый немец. - Кий, говорите, дрянцо?..

И тут Рихард Иоганнович поменялся со мной киями и, практически не целясь, этак с треском, пижонскими клапштосами загнал шесть шаров кряду!..

Запахло разгромом, позорной "сухой", каковым образом я, Тюхин, в жизни не проигрывал, да еще при свидетелях.

- Ты, Виолетточка, ступай, - намеливая биток, задумчиво сказал этот новоявленный Толстоба*. - И не надо плакать: все образуется.

- Думаете... думаете, он выздоровеет?

- Петушком запоет!

Робко улыбнувшись, моя курочка - именно так она просила называть ее в минуты нежности - моя курочка, взмахнув подносом, выпорхнула. Я перевел дух.

- А что связи, Тюхин, все еще нет? - спросил Рихард Иоганнович и, взявши кий за спину, мастерски сыграл абриколем в угол.

Я был потрясен до глубины души. У меня задергалась щека, кольнуло сердце...

- Вы что-то спросили? - не сводя глаз с восьмого, последнего шара, как нарочно подкатившегося прямехонько к центральной лузе, пролепетал я.

- Мандула, спрашиваю, не прорезался?

Я поднял на него обреченный, ничего не понимающий взор,

- Ну бейте, чего же вы не бьете, - сглотнув комок, простонал я. - А лучше дуньте - он уже и ножки туда, в лузу, свесил...

Но Ричард Иванович, абсолютно нежизненный, неправдоподобный, как бы специально составленный из необъяснимостей и противоречий, мой Рихард Иоганнович и тут не подкачал.

- Слушайте, Тюхин, это не вы сочинили: "Сгорел приют убогого чеченца..." Значит, не вы... м-ме... Жаль! В таком случае посвящаю этот шар светлой памяти убиенного вами продавца цитрусовых, тоже, замечу, большого любителя русского бильярда...

Для пущего форса он, падла, взял кий пистолетиком и уже было прицелился, но вдруг зажмурив свой неподбитый глаз, заорал:

- Что за черт! Ни-чего не вижу!.. Тюхин, не в службу, а в дружбу подайте мои черные провиденциалистские очки!.. Данке шен!

Он напялил очки на нос, ткнул указательным пальцем в дужку... и здесь... И тут в глазах у меня, друзья, самым натуральным образом померкло!..

- Ну, вот, а тут еще, как назло, лампочка... м-ме... перегорела! Я так не играю, что за игры - в темноте?! - заявил мой мучитель. - Ударчик за мной. Тюхин...

И Рихард Иоаннович мягко, но властно подхватил меня под локоток и, как тогда, в подвале, в самом начале моих бесконечных злоключений, повел меня, униженного и оскорбленного, страдающего, как вам известно, куриной слепотой и проклятой слабохарактерностью, куда-то прочь, прочь от невиданного позора...