...И приснился Горбачев, и был он уже другой, новый, без родимых пятен социализма. "Мы, рядовой Мы, в этой ихней системе ценностей не значимся. Так шо имейте это в виду!.."

Однако в виду находился он опять недолго и был отправлен по этапу причем без суда следствия - на Канарские острова...

А когда Витюша очнулся, степь уже вовсю трясла цветами, как цыганка юбкой! О, это была совершенно фантастическая, от горизонта до горизонта алая от маков и тюльпанов, до разрыва сердца любимая степь его детства! Цветы, как живые, шевелили на ветру лепестками и Витюше все казалсь, что это никакие не цветы, а вселенский слет трепетнокрылых бабочек, и стоит всхрапнуть Грише погромче или, не дай Бог, проявить свою способность Колюне - и эта немыслимая красота испуганно вспорхнет и, опалив небо, улетит в какую-нибудь уму непостижимую Перипатетику...

Высунув голову на вольную волю, рядовой Эмский улыбался, как Ваня Блаженный. Его отросшие аж на три пальца уже волосы - в марте по приказу т. Бдеева он подстригся наголо - трепал ветер, щекотно тилипались на лице засыхающие струпья и слезы, слезы счастья невозбранно и совершенно беспрепятственно катились из Витюшиных по-монгольски узких с похмелья глаз.

"Это неслыханно! Ты спалил себе всю слизистую! Ты деградируешь! Ты не бережешь самое дорогое на свете..." - голос у Задушевного Зюзика был не на шутку взволнованный, канифольно-звонкий.

"Что?.. что, ты говоришь, самое дорогое?! - улыбаясь, рассеянно переспрашивал солдатик.

"Здо-ро-вье!"

И Витюша, жадно ловя ноздрями, ах, такие запахи, что голова шла кругом, не переставая улыбаться, шептал:

"Эх, ничего ты не понимаешь... Ничегошеньки..."

А когда стемнело, за эшелоном вприприжку покатилась серебряная, как юбилейный рубль, степная Луна. Лицо у нее было пятнистое, как у солдатика, а на обратной стороне, как на ложке, было выколото: "Из всех форм рабства худшей является армия. Антуан де Сент-Экзюпери".

Разбудил зов, нежный, чуть слышный сквозь Гришины всхлипы и стоны:

- Солдатик, а солдатик, встань-проснись, выгляни в окошечко!..

Повинуясь, Витюша встал на карачки и высунулся, и увидел ту, о которой мечтал всю свою двадцатилетнюю жизнь, по-блоковски смутно прекрасную: темные глаза, черные брови, чувственные, чуть насмешливые губы, и все это в обрамлении строгого, по-монашески повязанного платка. И голос, голос!.. О!..

- Так вот ты какой, суженый мой, завещанный! - сказала Она тихо, проникновенно, с таким теплым придыхом, что у Эмского волосы зашевелились, как это всегда бывало с ним в судьбоносные мгновения.

- Ты это... ты кто? - безнадежно глупея, прошептал он и Та, что с укоризной покачала головой в точно таком же, только забранном колючей проволокой, оконце точно такого же - "для перевозки людей и животных" вагона, грустно ответила:

- Неужто не узнал?! Эх ты, а еще, поди, стихи пишешь? Ведь правда пишешь?

- Пишу! - прошелестел Витюша, как завороженный.

- Пишешь, и не узнал... Ах, да что же они, ироды, сотворили с тобой, что содеяли!..

- Это инфекция, это пройдет, незаразное это...

Она тихо рассмеялась:

- Ты это про что, про пежины про свои? Нет, пегенький ты мой, заразы я уже не боюсь, не страшна нам с тобой никакая зараза, золотой мой, серебряный, ляпис-лазурью, как фарфоровый чайничек, тронутый!.. Тебе сколько пахать-то осталось?

- Полтора года, - прошептал Витюша.

- Вот видишь - полтора... А мне - четыре... Ждать будешь?

- Буду! - выдохнул солдатик.

- Ну, конечно, будешь, а куда ж ты денешься... Может, сейчас скажешь, как меня зовут?

- Вера?.. Надежда?.. - Витюша громко сглотнул, - Лю... любовь?..

- Эх, Витюша, Витюша! - "Откуда она узнала, ведь я же не говорил?" встрепыхнулось сердце солдатика. - А чего ж тут хитрого? Твое имя, молодой-красивый, у тебя на лбу написано. Хочешь, я тебе всю правду скажу?

- Это как это?

И она опять тихо-тихо, чтобы не разбудить товарок, рассмеялась:

- Ой какой стригунок!.. У тебя девушка-то была?

- Была, - вздохнул Витюша, и подумал, и еще раз вздохнул, две даже...

- Значит, одна да была... А сколько еще будет, и-и!.. Сто любовей у тебя будет, жеребчик ты мой, и все до единой несчастливые, но зато, Витюша, такие... такие неповторимые, что ни словом сказать, ни пером опи... Ты, кстати, мочой свои болячки пробовал? Попробуй, помогает... А еще у тебя, ненаглядный ты мой, одна на всю жизнь грусть-тоска, но зато такая... такая счастливая, такая всеобщая!..

- Поэзия?

- Ну вот, а еще говорят, Армия дураками делает! Она, касатик! И все беды-несчастья твои, Витюша, все до единой пройдут, отвалятся, как струпья с лица, ты только не изменяй себе, продолжай... писать против ветра. И еще люби, и надейся, и верь... А то, что имя мое не угадал...

- А я угадал, - сказал Витюша, - тебя ведь Музой зовут, правда?

- А ты догадливый, - грустно вздохнула его ночная собеседница. - Как пишется в одной книжке: "Эх и догадал же тебя, черт..."

И тут повеяло степной полынью. Вякнул сонный тепловоз. Долгая железная судорога, грохоча сцепками, пробежала по соседнему составу.

- Ну что, счастье мое неописуемое, хорошо я тебе погадала? А раз хорошо - позолоти ручку, не будь жмотом...

И Витюша Эмский, солдат второго года службы, совершенно не отдавая отчета в том, что он делает, как зачарованный снял со своей руки золотые волшебные часики иностранной фирмы "роллекс" с красной центральной секундной стрелочкой и, размахнувшись, - часики при этом испуганно чирикнули: "Ты что, совсем сдурел, что ли?" - размахнувшись кинул их ночной колдунье с подозрительно цыганским именем Муза, и та, злодейка, хохотнув, ловко поймала Витюшино сокровище на лету:

- Не поминай лихом, красавец! Пиши до востребования. Муза меня зовут. Арфистка я!..

А может, это только послышалось Витюше, может, и не "арфистка" она сказала, а, что ближе к истине, - Аферистка. Но это уже были детали. Вторая судорога громом пробежала по вагонам соседнего поезда, мироздание дернулось, поехало куда-то влево относительно оси времен, пронзившей насквозь несчастное сердце солдатика. И когда, точно дверь в иной, совсем иной мир, отпахнулась вдруг лунная, с немыслимо-серебряным соленым озером на горизонте, степь, когда в ноздри смаху, заставив зажмуриться, ударил пыльный, тщетно пытающийся нагнать последний вагон, ветер запоздалого сожаления, солдатик сглотнул комок и, неизвестно чему улыбаясь, прошептал: