— Что за потерянный вид, друг мой! Можно подумать, весна вам не на пользу.

Впрочем, в голосе ее не было никакой злобы. Жюльен знал, что она права: среди всеобщего возбуждения, громких разговоров, вновь обретенной молодости у него началось нечто вроде головокружения. Он вдруг почувствовал себя сродни невзрачным мужьям этих цветущих женщин — таким же усталым, старым, серым. Диана Данини вновь рассмеялась.

— Давайте-ка выпьем. Вы поймете, что весна не расцветает в сердце сама по себе, ее надо завоевывать.

Она взяла его под руку, не отпуская от себя и стюардессу.

— Карин подыщет вам подружку, которая вас развлечет; у вас ужасный вид!

В словах Дианы Данини, как догадывался Жюльен, не было никакой злонамеренности. Наоборот, когда она потащила его к буфету, не удостоив даже взглядом своего так называемого любовника, встретившегося им на пути и имевшего весьма невеселый вид, она, казалось, действительно хотела расшевелить его.

— Так вот, предлагаю выпить за самого очаровательного консула, которого подарила нам Франция самой прекрасной из весен, возможных в Н.!

Она выпила сама, затем протянула бокал ему. Карин последовала ее примеру. Новость о леденящем душу преступлении на страстную пятницу как будто не достигла ушей собравшихся здесь, однако у Жюльена было смутное ощущение, что все вокруг лишь об этом и думали.

Беседа, состоявшаяся у него чуть позже с прокурором, который присутствовал на обеде без жены, утвердила его в этой мысли. Причем первым завел об этом речь сам прокурор. Он начал с замечания, прозвучавшего словно эхо слов, произнесенных накануне вечером Андреа Видалем.

— Взгляните на них, — сказал он, указывая на дам в светлых платьях и улыбающихся рядом с ними мужчин. — Они упиваются собственными речами, собственными удовольствиями, н-ским вином, которое не стоит вашего самого захудалого шампанского, и все это только для того, чтобы не думать о страшном — об убийстве, совершенном в двух шагах отсюда.

Преступление было совершено на дороге между виллой Фонтанель и южным въездом в город.

— Для меня это нечто иное, — продолжал прокурор, подтверждая мнение, высказанное о нем Андреа. — Это дело меня весьма занимает, несколько недель назад я даже попросил о продлении моего пребывания в Н., отказавшись от нового назначения, чтобы иметь возможность продолжать наблюдение и, даст бог, настичь наконец виновного. Предпочитаю сидеть на хлебе и оливках в Н., играя в шахматы с самим бесом-убийцей, которому знакомы все щели, но не мои возможности, чем обжираться печеньем в министерстве, где я буду клевать носом, имея под началом несколько дюжин идиотов.

Подобная легкость и простота позабавили Жюльена. Они Напомнили ему об одном министре небольшого двора на севере Италии, жизнеописание которого он когда-то прочел. Продолжая в том же духе, прокурор взялся пересказывать ему другие преступления монстра, да так, словно речь шла о партии в шахматы, что разыгрывалась между ним и убийцей, чьи жертвы были лишь ничего не значащими пешками. Для него каждое новое преступление было личным вызовом, и он надеялся одержать однажды победу.

— Известно ли вам, что после первого убийства мы почти поймали виновного? Или, точнее, у нас в руках был почти виновный.

Мимо проходили женщины, которых они оба знали. Они раскланивались, прокурор был любезен с каждой, улыбался их мужьям. Жена его, страдающая ожирением, была нездорова. Между прочим он заметил, что она предпочла бы уехать с ним из Н., который был ей не по душе. Затем вернулся к рассказу о преступлениях, который он предназначал специально для консула, понимая, что тот не в курсе.

— Дело в том, что первое убийство, несмотря на внешнюю схожесть, очень отличается от последующих.

Оказалось, что началось все это не семь, а пятнадцать лет назад. Первые убитые оказались самыми взрослыми из жертв. Женщине не было нанесено никаких увечий. Садист лишь впоследствии усовершенствовал свою технику. В первый раз речь шла об адюльтере, и подозрение тут же пало на мужа. У того сперва не было никакого алиби. Кроме того, стало известно о наличии у него огнестрельного оружия, примерно такого, которое было пущено в ход, и он не мог объяснить, куда оно подевалось. Человек этот, принадлежавший к горожанам скромного достатка, был обвинен и взят под стражу. Он даже сделал признания. Затем одна важная персона объявила, что обвиняемый провел вечер в ее компании. И в самом деле, муж пострадавшей выполнял по случаю кое-какие работы для человека, так кстати заступившегося за него. Воспользовавшись этим, чтобы отпереться от своих показаний, подозреваемый утверждал, что оговорил себя под влиянием эмоций, питая ненависть к любовнику своей жены, которого он, без сомнений, желал бы видеть мертвым, но чтобы и впрямь убить сначала его, а затем жену... За неимением веских улик его выпустили на свободу. И все же поведение во время следствия, кутерьма с признанием и даже дружба, связывавшая его с подоспевшим к нему с запозданием на помощь покровителем все еще подозрительны. Второе преступление было совершено девять лет спустя, а затем они посыпались одно за другим. На этот раз у подозреваемого было алиби, однако интересно, что пущенное в ход оружие было тем же. В газете обнародовали характеристики оружия, и один фермер из округи сообщил, что продал его некогда мужу первой жертвы. Неподалеку от трупов была найдена смятая стодолларовая бумажка, лежащая так, что было ясно: ее бросили как нечто ненужное. Вряд ли можно было заподозрить обвиняемого в том, что он будет прогуливаться с подобными суммами и уж тем более их терять. Это было первое из тех вещественных доказательств, которые убийца оставлял на месте преступления, словно забавляясь тем, что запутывает следы или по крайней мере создает в глазах преследователей некий определенный образ.

Похоже, прокурор получал от своего собственного рассказа такое удовольствие — удовольствие гурмана, как определил его после про себя Жюльен, — что, слушая его, консулу захотелось узнать о деле побольше.

— А позвольте полюбопытствовать, кто выручил из тюрьмы вашего лжевиновного?

В это время в их сторону под руку со своей подругой двинулась Диана Данини. С ними была еще какая-то женщина.

— Извольте, — отвечал прокурор, перед тем как устремиться к ним навстречу с самой своей обольстительной улыбкой. — В Н. это известно каждому: князь Данини.

Так, значит, подозреваемый мастерил декорации для князя Жана, такого одинокого, потерянного среди своих кукольных подмостков.

— Я непременно хочу познакомить вас с моей подругой Лючией, — обратилась графиня Данини к Жюльену.

Лючия Валантен была молодой женщиной лет тридцати, столь же ослепительно свежей, как Диана Данини, и загорелой и стройной, как стюардесса Карин. Жюльен повел ее закусить холодной лососиной и паштетами. Как и Карин, она была американкой, однако родители ее были родом из Н. Работала она в столице манекенщицей, но на некоторое время поселилась у Даянии.

— Карин — моя лучшая подруга, — сказала Лючия.

Чуть позже к Жюльену подошла Моника Бекер и разыграла перед ним сценку ревности. Чувствуя себя превосходно в отведенной ему в этой комедии роли, Жюльен извинился перед американкой и с учтивой поспешностью взялся сопровождать Монику в малую гостиную, где собрался кружок ее близких друзей. Речь шла о немом поэте, вот уже несколько дней чувствующем недомогание.

— В такие вот минуты и рождаются его лучшие стихи, — говорила Жеронима де Нюйтер.

Диана Данини и ее супруг были вне пределов слышимости; Жюльен счел возможным, не погрешив против этикета, задать несколько вопросов, касающихся убийства. Но не в лоб, а заведя сперва речь о наплыве туристов, по большей части юного возраста и безразличных к несчастным жертвам. Ему дали понять, что он совершил бестактность: в наступившей тишине Моника Бекер заговорила о последней книге Рихарда Фалька. Ни она, ни ее подруги просто не пожелали услышать вопрос Жюльена, но ему показалось, что он вызвал недовольство присутствующих. Правда, значения этому не придал.