Скоро белых монстров в небе не останется.

       А те, что на земле… То и не монстры вовсе.

       Тут, с призраками, Дэшону было куда проще воевать.

       “И согрелся заодно“, — подбодрил он себя, стараясь не думать о том, что же происходит там, за белой пеленой.

***

       К ним мчались огромные белые волки, и Нивен уже сейчас, издали видел, чувствовал, знал: они не живые. Не из его мира. Не из тех существ, которых можно остановить касанием и шепотом.

       Сейчас его “я — эльф“ не поможет никак.

       Значит, все-таки придется браться за кинжалы.

       Что смогут кинжалы против снега?

       “Посмотрим”, — подумал Нивен. И почувствовал, что ухмыляется — криво и недобро.

       Сейчас, ему казалось, он сможет многое. Снег или не снег — он убьет. Всех.

       Впервые за долгое время он действительно хотел убить. И убивать, пока руки вновь не станут по локоть в крови. Да, он не получит от этого прежнего удовольствия, но, возможно, ему ненадолго станет легче. Он сможет выдохнуть, выбросить из себя стоящий внутри ком, выпустить с чужой кровью.

       “Ты еще не знаешь, мальчик с косичками, что будет дальше” — говорил Ух’эр когда-то с неуместной жалостью.

       Об этом? Он говорил об этом?

       “Твой мир, Нивен из Нат-Када, идет трещинами и кровоточит. Вскоре он будет разрушен, ты будешь разрушен”.

       Ух’эр был прав.

       А волки были все ближе.

       Нивен покосился через плечо.

       Рэй так и сидел у края, в том же месте, куда его толкнул рыжий дурак. Сидел и глядел в бездну.

       — Каарэй! — крикнул Нивен.

       Рэй не шелохнулся.

       — Идиот… — бросил Нивен и двинулся вперед.

       Волков надо перехватить пораньше. Чтоб не добежали до него.

       “Идиот, идиот… — бессмысленно крутилось в голове. — Второй по счету. Это у них семейное…”

       Первый героически свалился в пропасть, чтобы каким-то ненормальным образом помочь второму, а второй, кажется, сам вот-вот прыгнет следом.

При этом первый как-то не подумал для начала перебить своих колдовских тварей, а второй даже не пошевелится, чтобы их победить.

       “Опять всех спасать, — с тоской подумал Нивен. — Впрочем, нет. Всех — уже не спасу. Не спас”.

       Он не умеет спасать, никогда не умел.

       Он, скорее, наоборот…

       Первый волк прыгнул — Нивен метнул кинжал. Кувыркнулся ко второму, ударил вторым кинжалом в шею, швырнул оседающую тушу на третьего, с разворотом на колене ударил четвертого. Кинжалов мало, волков много, потому нужно не разбрасывать оружие — держать в руке.

       Йен бы обязательно придумал, что сказать в связи с этим. Что-нибудь о том, что нужно помереть, чтобы эльф перестал терять свое оружие.

       Кровь была теплой, горячей, струилась по рукам, брызгами летела в лицо. И больше не жглась.

       “Это оно, Ух’эр? — подумал Нивен. — Все в крови… Так мир кровоточит?”

       Удар, вырвать кинжал из раны, уйти от зубов и когтей, развернуться в стае мерцающих снежинок, резануть наискось, упасть на спину — под прыжок. Вспороть брюхо…

       Нивен пропустил удар: лапой — по лицу, всеми когтями сразу.

       Резанул по глотке. Сдохни, тварь!

       А что пропустил — Мертвые с ним.

       Даже не больно. Просто останется еще один шрам.

       Двое волков все-таки прорвались мимо него, к краю. Пришлось откатиться назад и швырнуть кинжал, и еще раз рявкнуть:

       — Рэй, чтоб тебя!

       Рэй наконец развернулся.

       Сразу с ударом — отсек прыгнувшему было волку голову. Поднялся.

       Нивен слишком отвлекся на него, потому от следующего прыгнувшего волка пришлось откатываться — тоже к краю, чтобы подхватить меч Йена.

       “И кто из нас еще разбрасывает оружие?“ — со злостью подумал он.

       Вскочил, покосился на Рэя.

       Тот стоял прямо, оружие держал твердо. Кажется, прыгать за Йеном не собирался — и ладно. Нивену было совершенно плевать, даже если бы прыгнул. Сейчас — плевать.

       Плохой из него эльф выходит, судя по всему… Но опять же — плевать.

       Если бы не тот факт, что Йен сделал слишком многое ради этого придурка. Ради всего мира, конечно, но и ради этого конкретного — в частности. И дать ему сейчас помереть — обесценить поступок Йена. Тогда тот станет мало того, что идиотским, так еще и бессмысленным.

       Вся его жизнь, все их жизни — бессмысленными.

       Теперь на них бросились разом.

       И вместе с Рэем они ударили.

       Рэй рубанул сверху вниз и ушел — наконец-то! — круговым движением от края. Нивен — привычно упал на колено, чтобы и горло, и брюхо, все под рукой.

       Рядом заревели — Нивен увидел проносящуюся мимо черную виверну.

       Крикнул:

       — Твоя жаба?!

       Рэй не ответил. Рэй рубил твердо, быстро, слишком сосредоточенно, чтоб отвлекаться: и на разговоры, и на жабу.

       “Ну вот же она, у утеса! — подумал Нивен рассержено. — Прыгни! Просто прыгни, он же зовет!”

       Мирт заревел снова.

       Рэй снова даже не обернулся.

       — Рэй! — крикнул Нивен. Почему-то казалось очень важным докричаться до него.

       Хотя бы до этого.

       А в следующее мгновение на Мирта, возникнув рядом с ним из ниоткуда, бросилась еще одна виверна, белоснежная. Такая же пустая и неживая, как волки, но такая же опасная. И гораздо больше. Вцепилась в Мирта, зубами, лапами, рванула вниз, и снизу, с утеса, на них, сцепившихся в черно-белый клубок, прыгнули волки.

       Вместе рухнули за край, в пропасть.

       “А, — подумал Нивен, — ну если так… Молодец, что не слышишь меня, Рэй”.

       Успел увернуться от броска. Разворачиваясь, резанул сразу нескольких, ближайших, сначала — мечом, потом, пропарывая, — кинжалом.

       Это он всегда умел.

       Просто представить, что в руках мечи.

       Просто представить, что Тьма все еще внутри… А что у него сейчас внутри, если не тьма?

       И — разворот, разворот, еще разворот. Меч и кинжал — сплошной круг. Свист, хруст, кровь.

       Он — неуловим. Их когти, их зубы, их лапы — все удары вскользь, едва касаясь, они не успевают. Он — убивает.

       Кровь теплая и сладкая. Немного скользит рукоять меча в руке и в то же время — липнет.

       Он знает это чувство.

       Он помнит это чувство.

       Волки сменили тактику — стали чаще рассыпаться под ударами. Появляться совсем рядом — и опять рассыпаться.

       Когда очередной соткался из снега прямо перед ним уже в прыжке, заваливая на спину, Нивен успел ткнуть ему кинжалом в сердце. Успел увидеть, как такой же, соткавшийся, прыгает к Рэю, а еще один — хватает зубами Рэя за запястье. И меч выскальзывает из бессильно упавшей на серый камень руки.

       Нивен ударил ногой своего, швырнул кинжал в того, что впился Рэю в руку.

       Рэй же здоровой рукой уперся в глотку еще одному, попытавшемуся добраться до его шеи.

       “Идиот, — в который раз подумал Нивен, — ты остановился! Упал и остановился! Это — конец. Никогда нельзя останавливаться…”

       Еще и эта рука не снегу. Что-то важное повредила убитая Нивеном тварь, и Рэй теперь, кажется, не мог пошевелить рукой.

       Его очень просто повредить. Его просто убить. Он — человек.

       Нивен знал: он сам очень долго время пытался быть человеком.

       Один укус какой-нибудь шавки — и рука обездвижена. Второй, скорее всего, принесет смерть…

       Рэй ударил ногой, перебросил волка через себя, и тот, взлетев над пропастью, рассыпался снежинками.

       Рэй поднялся на колено, подхватил меч левой рукой.

       И еще двое оказалось рядом. И еще одному своему Нивен, почти не глядя, резанул по шее, второго — попытался ударить ногой под брюхо, но и тот стал снегом.

       Всё вокруг рассыпалось.

       Снегом, пылью, брызгами крови.

       Разлетался на куски мир.

       “Да, — подумал Нивен. — Мир разрушен”.

       Бросил взгляд на Рэя.

       Мир разрушен — но пока еще стоял Рэй. И даже успевал проткнуть одного противника. Второго — не успевал.

       “Ладно, Шаайенн. Сделаем по-твоему. Монстры погибают — люди остаются”.

       В конце концов, разве не к этому всё шло?

       В конце концов, разве был у кого-нибудь из них выбор?

       При очередном развороте Нивен прижал ладонь на мгновение к лицу, потом — отшвырнул в сторону меч, упал, откатился и впечатал сразу две руки в землю.

       Выдохнул:

       — Ух’эр!

       На руках много крови. Своей и чужой. Ему должно хватить.

       Конечно, так делать было нельзя — нельзя было замирать, падать, терять равновесие, упираться в землю. Нельзя было останавливаться. К нему неслись еще несколько тварей, и он никак не успел бы подняться, развернуться, отбиться.

       Но кинжалы у него закончились. Проигрывать он отказывался.

       Значит, нужно использовать другое оружие.

***

       — Эйра! — крикнул Ух’эр, глядя в чернильное небо, протекающее огромными липкими каплями.

       Рыжая мотнула головой, пытаясь отбросить с глаз челку, и звонко хлопнула в ладоши.

       С широкой улыбкой сказала:

       — Поторопитесь только, бабы базарные. Долго не удержу.

       Лаэф положил руку ему на плечо, сжал. Все та же холодная цепкая хватка.

       Шепнул:

       — Давай я?

       — Он тебя ненавидит! — фыркнул Ух’эр.

       — А тебя? — выгнул бровь Лаэф.

       — А мне он должен, — ухмыльнулся Ух’эр.

       — Значит, тоже ненавидит, — хмыкнул Лаэф.

       — Я что только что сказала? — возмутилась Эйра.

       Ух’эр подмигнул Лаэфу и растворился серым зловонным туманом.

       Соткался напротив Нивена. Присел. В воздухе висели белые волки-призраки. Замерла капля крови, летящая в сторону после удара ладонями в серый камень. И было тихо.

       Нивен медленно оторвал одну ладонь от земли. Потом — вторую. Поднялся на колени. Поднял взгляд.

       — А я говорил, — заулыбался ему Ух’эр. Заинтересованно огляделся. Кивнул на Нивена. Потом — широко взмахнул головой, будто пытаясь очертить подбородком круг в воздухе. — А я говорил, мальчик с косичками! Вот он, твой мир. Вот ты — обращаешься ко мне, как положено. С кровью и молитвой. И смотри! Даже на колени встал!

       — Это я не для тебя, — сообщил Нивен. И сделал то, чего Ух’эр ожидал сейчас меньше всего — ухмыльнулся в ответ. — Упал. Случайно. Тут скользко.

       Ухмыльнулся холодно, злобно, так, как умел Лаэф. И в то же время — по-своему, по-эльфийски.

       Его словно подменили.

       Словно Лаэф уже пробрался внутрь, уже вывернул там все наизнанку, выжег и выжрал. Впрочем, он разве не чем-то подобным занимался первые двадцать лет жизни этого существа?

       Так стоит ли удивляться теперь, что при первой же потере, ощутив первую в жизни настоящую боль и горечь, оно тут же соскользнуло во тьму?