Русское христiанство

Божественное Откровенiе не есть механическiй диктатъ съ неба челов?ку «неизреченныхъ» Божiихъ словъ. Апостолъ Павелъ пов?далъ намъ, что онъ удостоился быть восхищеннымъ въ рай и слышать тамъ «неизреченные глаголы – ?????? ??????», но ихъ нельзя сказать челов?ку прямо (2 Кор. 12, 4). Божественные глаголы, по внушенiю Духа Божiя, съ разной степенью ясности и совершенства воспринимаются и пророками и всякой в?рующей душой. Они разнообразно воплощаются въ слов? устномъ и письменномъ, равно какъ и въ религiозныхъ установленiяхъ. Субъективная призма челов?ческаго духа, различно преломляющая вдохновенiя Святаго Духа въ разныхъ лицахъ, въ разныхъ народахъ и въ разныя времена, придаетъ Божественному Откровенiю челов?ческую плоть и кровь. Богодухновенное разум?нiе людьми Божественнаго Откровенiя включаетъ въ себя при этомъ неизб?жно н?которыя относительныя черты, связанныя съ языкомъ, культурой, нацiональностью, физической символикой. Такъ получаются разные типы пониманiя и переживанiя христiанства: христiанство эллинское, римское, восточное, западное. Въ такомъ порядк? есть и русское христiанство. И это законно и нормально. Это ц?нное сокровище в?ры, а не какой то вн?шнiй наростъ и шлакъ, подлежащiй тщательному устраненiю съ ядра чисто Божественнаго Откровенiя. Въ конкретности намъ не дано обладать абсолютно божественной формой истины. Конкретно намъ дана только «богочелов?ческая» ея форма, такъ сказать «абсолютно-относительная». Для христiанина это не парадоксъ, а священная антиномiя Халкидонскаго догмата, спасающаго насъ отъ противоположныхъ ересей – несторiанства (нев?рующаго фольклора) и монофизитства (псевдо-христiанскаго спиритуализма).

Конечно, въ этихъ вопросахъ есть н?кая ощутимая грань, за пред?лами коей уже начинается собственная область позитивистическаго фольклора. Но в?рующему взору открывается и другая духовная грань, за которой относительные фольклористическiе факты становятся символами и отраженiями истинъ и силъ божественныхъ. «Слово Божiе» звучало и звучитъ не только на еврейскомъ и греческомъ, но и на латинскомъ и германскомъ и славянскомъ и на вс?хъ языкахъ мiра, калейдоскопически преломляя въ нихъ и въ душахъ разныхъ культуръ тайны откровенiя.

Когда мн? задаютъ вопросъ, есть ли у русскаго народа и у русской церкви свое характерное переживанiе и пониманiе христiанства, не задумываясь отв?чаю: конечно, есть. И не только какъ фольклористическiй курьезъ, и не уклоненiе отъ вселенской истины церкви, а именно какъ обогащенiе вселенской истины своеобразнымъ опытомъ.

Попытаюсь указать н?сколько характерныхъ чертъ русскаго христiанства не осложняя д?ла никакой подробной аргументацiей, которой я располагаю.

Русскiй расовый и нацiональный темпераментъ, какъ и у другихъ народовъ, конечно является продуктомъ очень долгой исторiи. Онъ сложился еще въ доисторическое время. Уже на зар? русской исторiи, въ VIII и IX в., еще до крещенiя русскаго народа, въ отрывочныхъ сообщенiяхъ о его характер? у византiйскихъ и арабскихъ писателей, мы зам?чаемъ присутствiе въ нашихъ полуславянскихъ, полунорманскихъ, полуфинскихъ и полутюркскихъ предкахъ любви и склонности къ двумъ противоположнымъ крайностямъ, изв?стную вс?мъ изъ русской литературы трагическую «широту» русскаго характера, которая пугала самого Достоевскаго. «Широкъ русскiй челов?къ, я бы его сузилъ», писалъ онъ. Это – стихiйность и страстность, не сдерживаемая достаточной волей и дисциплиной. В?роятно тутъ д?ло не въ одной пресловутой «славянской душ?», но въ своеобразной см?си ея съ душой тюркской и финской. Какъ бы то ни было, такой народъ, при встр?ч? съ христiанствомъ, не могъ отнестись къ нему слишкомъ ум?ренно и сдержанно. Не могъ быть, по образному положенiю Апокалипсиса, «ни холоденъ, ни горячъ» (3, 15-16). Онъ отнесся къ христiанству съ горячей ревностью, сначала съ насм?шками и ненавистью какъ къ н?коемому безумiю – «юродству» (при буйномъ кн. Святослав? – IX в.), а потомъ съ энтузiазмомъ самоотреченiя (при созданiи Кiево-Печерскаго монастыря въ XI в.) какъ къ радостному, аскетическому завоеванiю Іерусалима небеснаго. Необузданный язычникъ-дикарь, стихiйно и безвольно отдавшiйся оргiастическому пьянству и распутству, потрясенъ былъ до глубины души, что есть иной идеалъ, почти безплотной, почти ангельской жизни, и есть люди-герои, которые такъ могутъ жить. Съ какой-то иранской, дуалистической остротой древне-русскiй челов?къ почувствовалъ зв?риность и грязь своей жизни въ плоти и потянулся къ св?тлой, чистой, освобождающей его отъ плотской грязи, жизни небесной, «равноангельной», т. е. къ жизни аскетической, монашеской. Новообращенный, еще вчерашнiй язычникъ, какъ показываетъ л?топись Кiево-Печерскаго монастыря, предался самымъ см?лымъ аскетическимъ подвигамъ: зарыванiю себя въ землю по горло, яденiю только сырой зелени, затвору въ темной и сырой пещер? подъ землей, отдач? своего т?ла на съ?денiе болотнымъ комарамъ и т. п. Это было, конечно, героическое меньшинство новообращенныхъ христiанъ. Но вся остальная масса людей, жившихъ въ мiрской обстановк?, восхищенно преклонилась предъ этими героями Христовой в?ры. Признала ихъ какъ бы единственными настоящими христiанами, какъ бы искупителями вс?хъ мiрянъ съ ихъ гр?шной, мiрской, языческой жизнью, но могущей привести къ спасенiю. Отцамъ духовнымъ приходилось ут?шать и удерживать ихъ духовныхъ д?тей въ ихъ мiрскомъ состоянiи. Т? порывались все бросить и стать монахами. Д?ло князя, служба государству и обществу, торговля, хозяйство – все мiрское казалось имъ препятствiямъ къ спасенiю души. По крайней м?р? передъ смертью русскiе благочестивые люди сп?шили принять монашескiй постригъ, чтобы предстать предъ небеснымъ Судьей «настоящими христiанами». Христiанство было понято, какъ аскеза въ форм? отреченiя отъ мiра, монашества. Это – несенiе креста Христова. Это – приводящее въ рай «мученичество».

Характерное для всего восточнаго христiанства кр?пкое воспоминанiе о первохристiанскомъ перiод? мученичества за Христа нашло въ славянской и русской душ? особый чувствительный откликъ. Евангельскiй греческiй языкъ (Д?ян. 1, 8) и римское право обозначали в?рность евангелiю, какъ ????????? – «свид?тельство». Славянина зад?ло за живое въ этихъ «свид?теляхъ» ихъ физическое страданiе – «му?ка». Славянинъ отм?тилъ своимъ словомъ сантиментальный моментъ: перенесенiе истязанiя, пытокъ, муки. Страдающiй Христосъ предсталъ русскому сердцу, какъ Первый Мученикъ. Вс? посл?дователи Его тоже должны быть мучениками по плоти, самоистязателями, аскетами. Аскетическiй уставъ и культъ, елико возможно, переносится изъ монастыря въ семейную, домашнюю, частную жизнь, хотя бы символически. Стиль монастырскаго благочестiя, какъ н?кое благоуханiе, среди смрадной житейской суеты, по возможности сообщается вс?мъ сторонамъ домашняго обихода. Съ молитвой вставать и ложиться, начинать и кончать всякое д?ло, пищу и питье, – такъ создался «Домострой», уставъ жизни семейной въ дух? устава жизни монастырской.


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: