Глава 69 Будни и концерт

В воскресенье двадцать первого марта я до обеда отпросилась съездить в отдел и проведать сестрёнку, по которой уже очень соскучилась. Ведь не виделись всего несколько дней, но столько за это время для меня прошло, узнала столько нового, такая выпала нагрузка, что в моём восприятии прошло гораздо больше времени, наверно в обычной размеренной жизни за прошедшие дни со мной случилось нового и больше, чем выпадает за несколько месяцев. Я уже говорила, что в первый день получила втык за оставленный у штаба мотоцикл? В общем, мне поставили на вид явное нарушение мной режима маскировки аэродрома от воздушной разведки. Но против наличия у меня в пользовании мотоцикла никто не возражает, да и статус у меня прикомандированный, что даёт мне право на некоторые вольности, но я этим сильно не бравирую, ни к чему это… Тем более, что после первого боевого вылета, наутро меня вызвал к себе майор Елисеев:

— Вызывали, Василий Кузьмич!

— Да, проходи… — я прошла к его столу в выгороженном брезентом от чехлов в штабной землянке углу, а он крикнул, — Так, всем пойти покурить, мне с лётчиком секретно поговорить нужно!

Пока штабные, пыхтя и вздыхая, покидали палатку, мы молча сидели и смотрели друг на друга. О чём таком СЕКРЕТНОМ со мной вдруг пожелал поговорить командир полка, я после пары попыток решила не гадать. Вроде бы за душой у меня никаких нарушений и провинностей, да и для разноса удалять свидетелей не в стиле прямолинейного Елисеева. Сидим, смотрим друг на друга. Когда все ушли, о чём крикнул выходя Прудников, командир поднялся, принёс из-за загородки бывалый чайник и пару кружек, в которые заварил крепкий чай и пододвинул ко мне парящую кружку с заваривающимся чаем.

— Я вот чего хотел, лейтенант! Ты послушай, не перебивай, потом говорить будешь… Мы тут с комиссаром поговорили, он в штаб позвонил, ему ничего говорить про тебя не стали, но дали понять, что с тебя пылинки лучше сдувать. То есть тебя кто-то очень серьёзный поддерживает, о ком даже не говорят. Как ты понимаешь, мне в полку такие сложности не нужны. Мы должны задачи боевые выполнять, а не охрану избранным обеспечивать… — я дёрнулась возразить, но он поднял открытую ладонь, показывая, что позже даст мне высказаться. — И вот что я тебе предлагаю. По вчерашнему вылету мне Зоя доложила, что работала ты грамотно, и если бы твой стрелок пулять не начала, то и замечаний бы вообще не было. Она подтвердила, что ты две зенитки уничтожила, а третью повредила. То есть это подтверждённые результаты, а это три расчёта по пять человек, то есть, больше десяти человек живой силы, как минимум уничтожила. Я имею законное право за это уже подать на тебя документы и представить к награде. Потом ещё месяц у нас побудешь, может ещё пару раз куда-нибудь слетаешь недалеко, награда придёт, вручим перед строем торжественно и вернёшься к своим уже боевая и награждённая. Это же не просто так, а будешь с настоящей заслуженной медалью ходить… — мне стало любопытно:

— И на какую награду я уже налетать успела, товарищ гвардии майор?

— Ну, за один вылет, хоть и успешный с подтверждением, плюс у тебя боевых вылетов уже больше тридцати, я могу тебя к медали "За боевые заслуги" представить… — вот здесь я начала хохотать и ничего с собой сделать не могла. Вспомнилось, как Николаев мне ухмыляясь вручал третью такую медаль со словами, что я видимо приговорена к этому виду награды и это судьба. В общем, меня душил смех, и я ничего не могла поделать. Наконец, отсмеявшись, я взглянула в немного даже обиженное недоумённое лицо майора. Поняла, что словами мне объяснить что-либо будет трудно, я полезла в карман, где завёрнутые и проложенные слоями ткани у меня лежали мои награды, и стала выкладывать перед ним в ряд три медали "За боевые заслуги" и четвёртой "За оборону Ленинграда".

— Это, товарищ гвардии майор, мои награды, первая в ноябре сорок первого, остальные уже, когда летать начала…

— Не понимаю тогда ничего…

— Василий Кузьмич, вы всё правильно узнали, но не так трактовали. Да, я попросила своего очень хорошего знакомого, чтобы он помог мне перевестись из связной авиации в боевую часть. Но не ради наград, а потому, что у меня недавно на фронте погиб папа, а в сорок первом во время бомбёжки погибли в Ленинграде моя мама и младший братик. А почему меня просто прикомандировали, а не перевели к вам, тут дело в том, что я приписана к Балтфлоту и они меня отдавать не хотят, то есть и в отдел я прикомандирована, а числюсь я в кадрах Ладожской военной флотилии. У меня даже предпоследнее звание было "мичман", а до этого "главный старшина". И если мне парадную форму надевать, то она будет морская. И времени у меня немного, с сентября меня забирают служить в Москву. И я прошу не пылинки с меня сдувать, а разрешить мне за эти месяцы успеть фашистам за моих родных счёт предъявить!

— Так про сбитые – это правда, а не штабные приписки?

— Самая, что ни на есть. Только я же не истребитель, первого просто обманула, и он сам в деревья влетел, второго на пуск эрэсов подловила, а моя пассажирка в это время второго, говорит, зацепила из пулемёта. А боевые все в немецкий тыл и на разведку.

— Так и налёт почти восемьсот часов тоже настоящий?

— А Зоя что говорит?

— Говорит, что летать умеешь и опыт чувствуется, хотя про бомбить не слышала ничего…

— Всё правильно говорит…

— Ты пока награды свои не убирай! Только прикрой газеткой, вот, на, держи! Хочу этих целителей душ пристыдить, это же они волну подняли и в уши мне с двух сторон зудели…

Я прикрыла медали, которые так в ряд и лежали на столе рядом с кружкой чая, а Елисеев выскочил из землянки за комиссаром и начштаба. Вернулись втроём, Прудников и Беленький явно не понимающие, а майор довольный предстоящей сценкой.

— Вот, Михайла Семёныч! Ты у нас самый старый и мудрый! Говорит мне лейтенант, что медалью её сильно не удивишь… Что сам-то скажешь? А мы с комиссаром опытного товарища послушаем…

— Знаете, товарищ лейтенант, награды даже медали за просто так не дают! Их заслужить нужно, подвиг совершить! Куда же вам понять… — начал он с пафосом и комиссар кивал соглашаясь, потом досадливо махнул рукой, дескать, что курице безмозглой объяснять. Мне стало неуютно, шутка стала приобретать какие-то не очень добрые нотки.

— А ты бы, раз такой умный, под газетку сначала заглянул, товарищ гвардии штабс-капитан! — я сама подняла газету, под которой в ряд лежали мои медали…

— Это чьи?…

— Это её! И самые заслуженные, Семёныч, с ноября сорок первого, когда считай и не награждали никого, те медали подороже иных орденов, сам знаешь.

— Кузьмич! Ну кто же знал…

— Ладно, садитесь, будем все вместе говорить…

Для разрядки обстановки я рассказала за что каждую получила, и про то, что мой начальник смеётся, что у меня судьба связана именно с этой наградой. В общем, хорошие оказались дядьки и очень повезло, что не стали тянуть и разводить тайны и домыслы, а провели разговор прямо и честно. Сосед от этого разговора, как он говорит, "выпал в осадок", что такого ему представить не вышло бы. Хотя, я ничего принципиально невозможного не вижу. У них возникли вопросы и сомнения, вот они и спросили меня прямо, без угроз и намёков и даже придумали и предложили лучшее в их понимании решение. И никто не виноват, что они не так поняли, и ситуация прояснилась и все довольны. Командир даже согласился по максимуму дать мне отлетать отведённое время, то есть мне не нужно будет выпрашивать вылеты, меня и так задействуют по моим силам полностью…

С Верочкой мы друг друга тоже поняли. Я ей честно всё рассказала и объяснила, почему не сказала заранее, ведь я, уезжая, не знала, как меня встретят и вообще, получится или нет. Верочка меня обняла и попросила не оставлять её одну и отомстить проклятым фашистам. Пришлось пообещать, что я буду очень стараться. К сожалению возможности остаться с ночёвкой у меня не было, ведь после обеда у меня снова полёты. Идею приехать в полк с концертом сестрёнка с радостью поддержала и пообещала поговорить с дядей Гришей и ещё каким-то дядей Серёжей. С аккомпаниатором понятно, а кто второй – так и осталось тайной. Но я уверена, что тот же Митрич надёжно держит руку на пульсе и я могу за сестру не переживать…

По возвращению у меня снова были полёты, меня снова учили бомбометать в разных вариантах, не только с прямолинейного захода на цель, но и более сложные варианты. Во вторник вылетела уже в сумерках и работали при плохой видимости, а ночью полетели по маршруту, который составила Зоя и всё время она летела сзади и контролировала. С какой благодарностью я вспоминала уроки Данилова, как он со мной возился, обучая "слепому полёту", то есть как раз то, что называется полётами в сложных метеоусловиях. Маша показала себя как неплохой штурман, но я и сама привыкла выполнять все функции, как привычная летать одна.

При встрече Панкратов спросил, не трудно ли было с Тотошки пересаживаться обратно на Удвасик, ведь "Шторьх" – гораздо более комфортный и технически оснащённый самолёт. Я попыталась сформулировать: многое у Тотошки сделано и продумано хорошо, но вот в плане надёжности и доверия к машине, к Удвасу доверия больше, да и роднее он как-то, тем более, что у ВСки, на которой сейчас летаю мотор чуть мощнее и сзади громоздкой кабины нет, так что самолёт гораздо шустрее и лучше управляется. Вообще, как описать ощущения? Тотошка комфортнее, он, если сравнивать, то похож на красивую пролётку, в то время, как Удвасик – работяга. Пусть не такой красивый, но он труженик-универсал, как телега, которая одновременно может быть гружёным возом, а может превратиться в кибитку переселенцев и стать домиком на колёсах. Вот и как их сравнивать? Наверно самым ярким подтверждением сказанного является то, что при том, что немцы воем воют от налётов ночных бомбардировщиков, что у немецкой пехоты уже появляется боязнь ночи, в которой неожиданно с неба сыплются бомбы и они перед этим совершено беззащитны и появление наших самолётов беззвучно и совершенно неожиданно. То есть имеется успешный опыт боевого применения лёгких самолётов, но свои "Шторьхи" они в ночные лёгкие бомбардировщики не переделывают и не используют их в таком качестве. Почему? Потому, что формально более грузоподъёмный и мощный Физилёр совершено не приспособлен для такого использования. Самолёт замечательный и филигранно заточен под свою задачу связного и малого пассажирского самолёта. А вот того запаса прочности и живучести, которые позволяют даже израненным Удвасам возвращаться у него нет. Словом, узкая специализация – слабое место фактически всей немецкой и европейской техники. И ничего с этим не сделать, потому, что дело даже не в технических решениях и исполнении, а в мировоззрении.