Так мы потолковали. И я ушел. И на прощание он сказал, крепко хлопнув меня по плечу:

— Ничего, малыш, все образуется. В следующий раз будешь умней! А лично я — что ж… Единственное, что я могу для тебя сделать, это отметить в твоих документах, что уволен ты — не по приказу из управления, а именно за пьяную драку… О приказе лучше не поминать! Это, брат, серьезно. Ну, а скандал в порту — дело ясное, простое, понятное всем… — И добавил, пряча в усах усмешку. — Но все-таки впредь старайся в скандалы не попадать!

Вот я и опять (трудно даже сосчитать, в который уж раз!) потерпел «крушение» и оказался на мели.

И глядя вслед уходящему сейнеру — стоя на пирсе — я вновь испытал привычное чувство одиночества и отчаяния… Сейнер уходил на рассвете. Над морем Лаптевых, над седой его, серой равниной, волоклись косматые клочья тумана. Они тоже были окрашены в серое. Вода и небо слились, и казалось, корабль висит в пустоте, — уменьшается, улетает, оставляя меня одного на чужой и стылой земле.

Денек начинался зябкий, унывный. Изредка, порывами, налетал холодный ветер. Возле берега уже виднелось ледяное «сало», и тревожно и хрипло кричали чайки, кружась над ним, садясь на заиндевевший песок.

Чайка жмется к берегу, садится, — подумал я, — наверное, опять будет буря!

Я угадал! Погода вскоре испортилась — и всерьез. И надолго. И пароход, который должен был меня подобрать, где-то застрял, задержался. А может, просто, — поспешил пройти стороной, минуя Тикси. (Эта бухта, как я говорил, весьма тиха и удобна, но вообще-то весь здешний район испещрен отмелями, рифами, островками, и приближаться к нему во время сильного шторма — рискованно.)

Итак, я поневоле остался! Надо было теперь как-то устраиваться, подыскивать работу. Но потолкавшись в порту, я понял, что шансов у меня здесь почти никаких нет: после памятного шумного скандала местное начальство смотрело на меня косо… Я даже побаивался, что они — чего доброго — еще заведут на меня уголовное дело.

И потому я без малейших сожалений покинул Тикси — и ушел с геологами на Восток.

Геологов я встретил совершенно случайно, на краю городка, в небольшой закусочной. Я сидел там и пил чаек (на сей раз — не «мурманский», а самый настоящий!), и вид у меня был грустный… Вдруг хлопнула дверь, и в комнату, топоча, ввалилась компания девушек.

Девушек было трое. По повадкам, по выговору я сразу признал в них москвичек. Мы разговорились. И оказалось, что они и впрямь мои землячки, недавние студентки, выпускницы геологического факультета, что они работали в экспедиции, в низовьях Лены, а сейчас перебираются на реку Яну, — там у них находится главная база.

Затем и я, в свое очередь, рассказал о себе, о своих злоключениях. И одна из девушек, — румянолицая, смешливая, с золотистыми веснушками и озорным прищуром ярких серых глаз, — сказала тотчас же:

— Ну, если так, — идем с нами! Ведь не пропадать же, в самом-то деле… Хочешь в экспедицию?

Я согласился. И спустя полчаса уже шагал с ними вместе к аэродрому. Собраться в дорогу мне было ведь нетрудно! Все мое имущество находилось со мной — в заплечной котомке. (Классический матросский сундучок, о коем я мечтал, мне приобрести пока еще не удалось, и слава Богу! Что бы я теперь с ним делал?) Да и сама котомка весила немного; в ней лежала смена белья, книжка Диккенса "Большие надежды", а также — финский нож, табак и спички. И все, пожалуй… Нет, не все; я забыл упомянуть о «Мэри», о дурацкой этой кукле!

Зачем я вообще таскал ее с собою? Не знаю, не знаю. Наверное, просто из озорства; все-таки вещица была занятная, редкостная. Да и досталась она мне, как боевой трофей! Никакого другого объяснения я подыскать не могу, так как использовать куклу по прямому ее назначению я, конечно, никогда и не собирался. До этого я как-то еще не дозрел. Да собственно, и надобности такой у меня не было. Вокруг имелось достаточно женщин — натуральных, ненадувных…

А теперь мне хочется отвлечься немного и предложить вам другую, более возвышенную тему.

Вот уже второй раз, в крайне трудный момент, меня выручала подоспевшая вовремя экспедиция. Первая, если вы помните, производила раскопки казачьих поселений и вообще была связана с историей колонизации Севера. Новая же, эта — занималась исследованиями грунта… В районах рек Лены и Яны земная кора вся смята, перекарежена, вздыблена. Двести миллионов лет назад — в эпоху триаса здесь шли мощные горообразовательные процессы. Поднимались хребты, обнажались недра, образовывались различные метаморфические (цветные) породы. Вот они-то как раз и интересовали геологов. И немало разговоров было тогда — о голубой алмазоносной породе "кимберлит".

Сейчас-то якутские алмазы — не новость! Знаменитые Ленские алмазные прииски известны всему миру. Но в ту пору, о которой я рассказываю (конец 1953 года), дело это только начиналось; еще кипели научные споры и шли пробные поиски.

Кимберлит тогда еще не был открыт в Сибири (его обнаружат лишь в августе 1954 г.), но некоторые ученые упорно верили в него. И, кроме того, молва об этой породе, о драгоценной "голубой глине" жила в Якутии издревле. Так же, как и легенда о "Золотой бабе" — в низовьях Оби и Енисея. Так же, как и упоминания в Мансийском фольклоре о "горючем черном поте земли".

История соткана из анекдотов. И вот вам один из них: в течение нескольких столетий мореплаватели отыскивали "Северо-Западный проход", упорно стремились к далеким, сказочным богатствам, не зная того, что берега, мимо которых они проходили, во многом богаче Индии, и исполнены сокровищ, гораздо более доступных, лежащих почти под рукой…

В сущности, у всех северных рек, по меткому выражению сибиряков, — "золотое дно"! Металл этот действительно рассыпан повсюду. Но золото — что ж! Это, так сказать, — общий фон. А помимо него, каждая великая река еще отмечена чем-то своим, специфическим… Например, Енисей с его притоками, — это уголь, никель, медь, платина, урановая руда. Например, Обь и Иртыш — богатейшие месторождения нефти. (Вот он — знаменитый "черный пот земли"!) Ангара — это железные руды. Ну, а система Ленского водораздела, конечно, — алмазы. Причем с открытием их как-то незаметно угасла слава крупного притока Лены — золотоносного Алдана. А ведь Алдан в свое время был так же знаменит по всему северу, как и Юкон и Сакраменто. И запасы золота там не иссякли еще и поныне.

Тут, кстати, можно было бы упомянуть и о "мягком золоте", о пушнине. Меха ведь тоже — одно из очевидных богатств Сибири! И самые ценные соболиные шкурки опять же добываются в тайге Енисейского кряжа; вблизи Байкала (Баргузинский кряж) и в Якутии, в тех местах, где пробегает красавица Лена.

О реках и вообще о природе Азиатского севера, можно рассказывать бесконечно.

Между прочим, вы знаете, что протяженность Енисея — около четырех тысяч километров; что истоки его находятся на 50-х параллелях, у знойных границ Монголии, а впадает он в заполярное Карское море? (Это уже — за 70—ой широтой!) И он, таким образом, пересекает всю Сибирь и проходит почти по всем климатическим зонам. В его верховьях бродят верблюды, а внизу — белые медведи. И когда весной, на одном его конце запевают соловьи, то на другом еще стелются вьюги, трещат и лопаются льды, брезжат отсветы северного сияния.

Река эта столь уникальна, что древние монголы чтили ее, как святыню. Они называли Енисей "братом океана", и ездили поклоняться его берегам.

Вы знаете, что Обская губа простирается в длину на семьсот километров, а в ширину — до восьмидесяти? Там встречаются места, где вообще не видать берегов. А во время паводков вода поднимается на высоту двухэтажного дома и затопляет все окрест, и в непогоду там гуляют шестибалльные штормовые волны. И это все уж никак не похоже на «нормальную» реку! И в древности так и считали, что низовья Оби вовсе не река, а удивительное, внутреннее «Мангазейское» море.