И чувствовал себя, как купец, богатым и красивым…

Богатому — хорошо! К нему все тянутся, его все любят… Я быстро в этом убедился, прибыв в Певек и связавшись с портовыми бичами.

По-английски «бич» — означает пляж, песчаную отмель. А на международном морском жаргоне — это человек, оказавшийся на мели… В сущности, я сам был всю жизнь таким вот бичом! Но эта публика вообще-то разношерстная, тут имеется немало разновидностей. Есть к примеру, бичи—профессионалы, постоянно обитающие не в море, а на «мели», в портовых кабаках. На Юге таких, кстати сказать, множество. Одесса буквально кишит ими. В дальних же, северных, холодных портах, бичей — не густо. Но, как бы то ни было, они водятся всюду! Они словно бы принадлежат к широко разветвленной, подпольной секте "морских паразитов' . Многие моряки сравнивают их с "водяными вшами". (Вши эти живут на коже моржей — и могучие звери не могут от них избавиться. И чем быстрее плывет обеспокоенное животное, тем глубже въедаются вши в его плоть!) «Профессионалы» такого сорта — пронырливы, хитры и безжалостны… Однако некоторую пользу можно все же извлечь и из них. Шныряя по берегу, они знают здесь все. Они лучше любого диспетчера осведомлены обо всех швартующихся судах. И могут (конечно, за доброе угощение) дать свежую информацию и свести с нужными людьми.

Меня они облепили сразу и густо. И обхаживали старательно. И мешок мой, в результате, сильно полегчал… (Чего я им всю жизнь не прощу!) Но все-таки я своего добился! Познакомился с местными рыбаками. Без труда договорился с ними обо всем. И с началом путины — опять очутился в открытом море.

Я проработал на траулере весенний сезон, побродил по Восточно-Сибирскому морю, — а затем расстался с рыбаками. Случилось это на Чукотском полуострове, в селе Уэллен. Певекский траулер дальше не шел, поворачивал назад. А я назад — не хотел! И «списавшись» на берег, стал подыскивать какое-нибудь новое судно… Уэллен — место бойкое. Оно расположено на скалистом берегу, у входа в Берингов пролив — на самом перекрестке водных дорог. Здесь сходятся и пересекаются все пути, ведущие из Ледовитого океана — в Тихий. Здесь-то как раз и начинается легендарный "Северо-Западный проход"!

И, как каждый людный перекресток, Уэллен всегда выглядит шумным и оживленным.

Когда я появился там, на рейде стояло несколько кораблей. Маячила военная канонерка, виднелись какие-то катера. И были также три промысловые шхуны.

Я уже научился немного различать силуэты. И быстро понял, что одна из шхун — китобоец. На приподнятом ее носу виднелась тупорылая гарпунная пушка. Другое же судно — типичный зверобой, охотник за котиком. (Высокие мачты, смотровая марсовая бочка — наверху мощная скошенная труба и гибкие обводы.) А поодаль стояла еще одна посудина — и она показалась мне странно знакомой…

Я вгляделся пристально — и узнал старую американскую шхуну "Юкон".

Встретились мы, как друзья… И я рассказал американцам о том, как и чем завершился скандал в бухте Тикси.

— Мало того, что я потерял тогда службу, — добавил я в заключение, — я чуть без носа не остался. А все — из-за этого каннибала! Еще хорошо, что удар был не прямо нанесен, а — сбоку…

Переводил, как обычно, Стась. Выслушав его, каннибал оскалился весело, затрясся от смеха. Но тут же посерьезнел. И долго, сосредоточенно разглядывал меня, и деловито щупал мне нос толстыми своими, черными, татуированными пальцами.

Потом он что-то прохрипел… И Стась склонился ко мне, участливо:

— Это все не страшно! Он уверен, что кривизну можно легко исправить.

— Правда? — обрадовался я, — каким же способом?

— Да самым простым… Надо теперь ударить — с другой стороны!

— Ну уж нет, спасибо, — сказал я поспешно, — этот рецепт пусть он прибережет для себя самого.

Мы сидели — как и в первый раз — на берегу, в столовой. Но пили теперь мало. А в карты и вовсе не играли. Все были озабочены делами, заняты мыслями. Я — своими, американцы — своими. Они, насколько я смог понять, браконьерствовали (незаконно добывали котика и морскую выдру — колана.) И для забот у них имелось немало причин.

Отправляясь на свой «Юкон», Стась сказал:

— Не знаю, сколько мы здесь проторчим. Власти пока не дают разрешения выходить в ваши воды… Разрешат — пойдем к Новосибирским островам. А нет повернем к Алеутам. Но при всех обстоятельствах эту субботу и воскресенье мы здесь пробудем. Так что решай! Хочешь с нами — приходи на шхуну. Ребята уже знают тебя, верят тебе…

— Но это значит — бежать с родины, — пробормотал я.

— Естественно, — сказал Стась, — а что? Или ты беспокоишься о чем-то?

— Беспокоюсь…

— О чем? О документах? Пустяки! Сделаем.

— Нет, я — о другом… Ну, скажи: что я буду в Америке делать? Что я там — могу?

— А в самом деле, что ты можешь?

— Да ничего… Ну, стреляю неплохо, еще умею бросать ножи. Но ведь это и там умеют, и почище, чем я! Да и вообще, — разве это дело?

— А чего же ты хочешь?

— Иную судьбу.

— Какую же? — Стась внимательно посмотрел на меня. Махнул рукою друзьям — чтоб не ждали. Затем уселся поудобнее и подпер кулаком подбородок.

— Ну? Я слушаю!

— Не знаю, как тебе объяснить, — заговорил я смущенно. — Я, видишь ли, пишу… Только не смейся! Да, сочиняю! И мечтаю как-то начать… Но разве я смогу начать за границей, — там, где все чужое? И язык, и люди, и сама земля?

— Ах, так вот, в чем дело, — сказал он протяжливо. — Ты бы хотел приехать на Запад, как интеллектуал, как фигура почтенная, значительная… А тебе невдомек, что Западу на это плевать!? Мы для него все равно чужие, лишние, каковыми бы мы ни были — интеллектуалами или гангстерами… Быть гангстером даже лучше. Все-таки бизнес!

Белокурый, с худым, костистым лицом, Стась был уже не молод. Но и не стар, — на вид ему можно была дать лет сорок пять. И говорил он, заметно нервничая: сюжет этот, очевидно, его задевал… И глядя на поляка, я подумал: интересно, а кто он сам-то? И как он вообще попал на эту шхуну?

Стась заказал пива. Отхлебнул и сказал — как бы отвечая моим мыслям:

— Я по образованию — историк. Славист. Перед войной был преподавателем в Варшаве. Затем ушел в партизаны. Сражался против Коричневых Рубашек и против Красных Звезд… Ну, и естественно, вынужден был потом уехать! А здесь теперь веду жизнь джеклондоновского бродяги… И я не один такой!

— Жалко, — пожал я плечами.

— Конечно, жалко, — сказал он, — но я все-таки не пойму: откуда у тебя этот снобизм? Мы все, значит, можем быть на простых ролях, а ты, значит, — нет?!

— Ты пойми, Стась, — сказал я. — Вот мы с тобой из разных стран, а живем одинаково! И оба находимся в конфликте со своим законом… Так какой же смысл мне это все перетасовывать? Блатные мудро говорят: "Хер на хер менять — даром время терять".

— Как хочешь, дружок, — сказал он, опуская брови. — Я вовсе не собирался тебя агитировать. Просто думал помочь… Ведь при всех обстоятельствах остается главный резон — свобода! А она — рядом! В хорошую погоду Америку можно увидеть невооруженным глазом.

— Но я сейчас и так свободен, — возразил я. — Скитаюсь повсюду, делаю, что вздумается…

— А политический режим?

— А что мне — режим? При режиме несвободны лишь те, кто служит ему, кто ему подчинены. Всякие чиновники, партийцы, работяги… Но я же бродяга! По выражению одесситов — "подземный человек".

— Та-ак. — Он быстро глянул на меня исподлобья. — Может, ты и вообще уходить не собираешься? Не хочешь?

— Нет, почему же? Хочу, — проговорил я медленно. — Очень хочу увидеть Америку, страну Марка Твена и Джека Лондона, Хемингуэя и Дос-Пассоса…

И есть еще остров, где умер Гоген! Дороги Фландрии, по которым бродил Уленшпигель. Парижские мосты, под которыми спал Франсуа Вийон. И места, где страдал молодой Вертер. И закоулки туманного огромного города, где жили Оливер Твист, Пирипп, Давид Копперфильд.