— А преж-то по семь шли?.. — робко встрепенулась Рыжуха.
— Мать, прежние не той вязки, тут петля тоньше, цвет выгоднее ногу подает. Лишний рубль для дочерниного промысла, мать, не жалей. Фривольница твоя останется довольна.
— Фри… что? — Язык у Рыжухи заплелся, споткнулся о неизвестное и в глазах зажегся недобрый огонь: может оскорбление? непонятность страшна, лучше б по-матерному огулял — привычно, а в этой фри… подвох виделся. Фри… что?
Мордасов властно прервал:
— Деньги гони, небось медяки в бамажки уж переплавила. Невдомек тебе, чудо-чулки, подставляться одно удовольствие. Сам бы подписался задом вихлять, да кто позарится…
Рыжуха не утерпела, вспылила умеренно:
— Моя не подставляется.
— Брось сметанку из воды сбивать, мать. — Колодец поднялся, — всяк подставляется, однако ж по-разному, кто передком, кто чем может. Без подставки оклад-жалование никому не причитается. Так что все равны. Давай двигай, вон мои орлы-соколики чичас жар души унд тела отправятся квасом заливать, а ты не на вахте, пост оставила, а вдруг враги нагрянут? а на посту никого, тогда что? Иди, иди… — Передразнил. — Моя не подставляется! Ишь мудрилы! Человек для того и выпущен в мир-свет гулять, чтоб подставляться, а иначе на черта он здесь воздух меж деревьев и цветов отравляет. — Колодец выговорился, открыл шкаф, протянул Рыжухе японский термос с цветами и толстой ручкой — сторговал у Шпына.
— Заправь доверху протертой смородиной, для моей бабули.
Рыжуха нетвердо взяла термос:
— Боюс ухайдакаю ещщо, крышку и ту не отверну толком.
— Дочь приспособь, она уж не промахнется, у ней навык к стране восхода образовался.
Из ресторана, отобедав, вернулась Настурция, промытая, с парикмахерски рельефно уложенными волосами, светящаяся внутренним светом и довольством сытости и чистоты; не понятно, как и миновала обильно посыпанную пылюгой площадь, не замаравшись. Настурция узрела шкурку угря и в показной капризности поджала губы:
— А мне?
Рыжуха отвела глаза, будто именно она сподобилась умять кус, причитающийся Настурции. Колодец видел — Настурция шутит и сыта. Мордасов повинно пожал плечами, мол, не углядел, не выдержал натиска Рыжухи, а квасница — вот незадача — от жары ли, от напряжения облизнула губы по-змеиному мелькнувшим языком.
— Вишь, облизывается, — не утерпел ерник Мордасов, — всласть значит проскочил угорек!
— Врет Сан Прокопыч, — взмолилась Рыжуха и телеса ее похоже жалобно заколыхались под тонкой тканью, а с шеи в ложбинку меж бескрайних грудей заструился пот.
— Я… вру? — Кровь схлынула с лица Мордасова, Колодец входил в роль, праведное негодование считалось его лучшим сценическим достижением. Запомни, мать, я никогда не вру. У нас люди значительные — а я из таковских — никогда не врут, самое большее заблуждаются, искренне, но чтоб врать — ни-ни… запомни… и я равняюсь на маяки, — Мордасов подмигнул Настурции — и товарищ Притыка равняется на маяки…
По лицу Рыжухи легко читалось непонимание — как это равняться на маяки и что это такое? смутное ощущение того, чего ожидает общество от этого равнения, конечно, присутствовало, но известное насилие над языком и смыслом было очевидно даже кваснице.
Тут Настурция заметила краешек торчащей из сумки Рыжухи пачки с колготками; внезапность броска ошеломила даже железобетонно невозмутимого Мордасова. Притыка ухватила с торжеством и уже неподдельною злостью пачку и помотала сверкающим конвертом перед носом Мордасова. Рыжуха смекнула, что некстати встряла в противостояние корыстей и попятилась к двери. Мордасов скрытно колупнул колготные запасы Притыки, образующиеся из сдачи на комиссию интуристовскими переводчицами, и сейчас опасался, что всплывут его манипуляции с ценами.
Настурция засверкала глазом, колко, с нестерпимой яростью, так она отбривала неугодных кавалеров, проштрафившихся скаредностью или жлобским обхождением, и злобность блеска заставляла широкоплечих молодцев гнуть головы к земле и пятиться мелкошажно, не отдавая и себе отчета, что их неустрашимых по природе своей — заставляло пугаться.
— Почем слупил? — Настурция уперла руки в боки, притиснула Рыжуху под стенд с грамотами; вышло, что как раз из левого уха квасницы вылилась затейливая подпись по кремовому тисненному листу и, казалось, тряхни Рыжуху без жалости — из ушей у нее высыпится и еще много-много подписей, которыми можно украсить-уснастить разные грамоты от Москвы до самых до окраин…
— Почем слупил? — Не унималась Настурция и похоже собиралась начать карабкаться по телесам Рыжухи, чтоб добраться до бесстыжих глаз пособницы Мордасова в недобром деле, наносящем урон стараниям Притыки.
— Почем слупил?
Рыжуха партизанила безответностью и Настурция вмиг смекнула, что из квасницы каленым железом не выжечь признания в ущерб Мордасову; и лишний раз Притыка уяснила, что вес Колодца на площади намного превосходит ее собственный, надо б угомониться, упрятать гонор подальше, как товар никчемный, во всяком случае, в побоище за авторитет с Мордасовым.
— Схлынь, — едва сдерживая хохоток, одернул сотоварищницу Мордасов, ишь допрос третьей степени… учинила! оставишь нас без квасу, а до сезона дождей еще жить — месяц тужить…
Мордасова не раскочегаришь, ему все трын-трава, Притыка наползла на живот скупщицы колготок, напоминавший бочку, обтянутую дешевеньким ситцем и с яростью, таявшей, подобно маслу на растопленной сковороде, скорее по привычке пугать слабого выдохнула:
— Сниму твою курву с довольства! Без тряпья оставлю! Ей, небось, голяком сподручнее промышлять! — Уже неуверенно подытожила Настурция, потому что в последний год дочь Рыжухи чаще сдавала тряпье Притыке, чем покупала у нее. В пору вошла дочурка квасная, тоскливо подумала приемщица и сразу все стало противно и мелко: сиди себе здесь дурой-дурищей в кривобокой обшитой дранкой коробке, притулившейся к краю забытой богом площади не шибко важной станции и пересчитывай невозвратимые денечки собственных годов, а девиц пошустрее раскосые ухажеры улещают и водят кормить мясом бычков, чьи тушки везут самолетами из Японии, а при жизни тех бычков молоком отпаивают, как раз, чтоб дочь Рыжухи впослед отужинала приличествующим образом.
Мордасов чавкнул холодильной дверцей — на свет божий явил банку с персиками, из шкафа извлек две неказистые тарелки, одну склееную, с щербинками по краю, выловил два могутных персика, водрузил на тарелку и халдейски угодливо протянул женщинам.
— Прошу откушать по персику мира, вроде как замириться, женщины вы обе достойные и конфронтации на моей территории я не потерплю.
Настурция первой припала к персику, вымазав губы, одарила Рыжуху улыбкой прощения; квасница расправилась с персиком одномоментно, не испытывая недавних затруднений Мордасова, потому как щеки ее могли растянуться не только прикрываючи персик, но и арбуз средних размеров.
Мир воцарился уверенно. Колодец глянул на толпу у входа — после перерыва отщелкало минут двадцать — и побрел к дверному крючку.
Шпындро бездумно ворошил бумаги, будто на вкус пробовал резолюции, ток воздуха от вентилятора шевелил волоски на проборе. Филин при встрече сегодня утром кивнул вяло, мутно, по-рыбьи взглянул на подчиненного, Шпындро глотал слюну при мысли, что Кругов — опасный конкурент поглядывает на него с особым вниманием неспроста, Игорь Иванович допускал, что битва за выезд уже началась без объявления войны, началась с тайных разведопераций, с прощупываний и обходных маневров. Битвы эти изматывали донельзя, просушивали до песчаной пыли, будто прах на донце неглубоких колодцев в пустыне. Филин мог вести двойную игру, мог оповестить о забугорной вакансии и Шпындро и Кругова одновременно, в попытке потянуть из обоих. С момента намека на выезд стоило забрезжить отходному застолью, работа и вовсе прекращалась, не считая прихода и отсиживания на службе, остальное и без того не обременительное, только по первости суетное и будто бы неоглядное, переставало что-либо значить. Бумаг исторгалось столько по всяческим поводам, что даже призрака опасности быть пойманным за руку по причине безделья не существовало.