Притыка в своей жизни таких мысленных игр отыграла быть может больше всех: противоположнополые коллеги по игрищам в воображении хоть малость верили в их реальность, Настурция как раз тем и превосходила прочих, что знала наперед: чистая фантазия, хоть и заманчивая и ласкающая, хоть и неизменно лгущая, а все равно притягательная. И играла всегда, будто впервые.

— Встретимся, — согласилась Настурция и улыбнулась, зная что слова эти из нереальной, неизменно распадающейся на осколки игры и все же не согласиться не могла.

Мордасов, пользуясь отсутствием Шпындро, пытал Филина.

— А что, Шпын, специалист? Игорь Иванович то есть?

Филин запустил лапы в седины, расшевелил желтоватые космы, протрезвел, глянул в глаза Мордасову: изгиляешься или как? Колодец потыкал остриями вилки подбородок. Опасаясь, что немое обличение лжедостоинств Шпындро Мордасову не по зубам, Филин, чтоб никаких сомнений не имелось, кивнул презрительно:

— Специалист, а как же! Все они там специалисты…

Ишь, смекнул Мордасов, каждый себя пытается выгородить — все они там! — а сам Филин, будто на другой планете с заоблачных высот так сказать взирает и поражается потихоньку, кто же и за что подобрал этаких басурманов, свел в одних стенах и теперь еще надеется на пользу.

— Я бы смог у вас работать? — Колодец отложил вилку.

Филин помнил, что платил этот парень и бабка его как никак выказала ему, Филину, участие — чего зря обижать? — и решил подбодрить приемщика:

— Смог бы, если б подучился…

— Как Чапаев? — Расплылся Мордасов. — Подучиться, Петька, надо, и фронтом смог бы…

— Вроде того, — согласился Филин и, не на шутку трезвея, стал выискивать Шпындро среди танцующих.

— Ответственная у вас работенка? — не унимался Колодец. Его отрезвление не брало.

Филин перешел в наступление:

— А ты-то где трудишься? Чем пропитание добываешь?

— Я? В комке!

Филин мог бы прикинуться, что не знает про комок, изобразить недоумение из-за мудреного словца, но он хорошо знал из уст дочерей, что за зверь этот комок и знал, что дочери и жена изучили там все ходы и выходы и телефоны добрых и слегка небескорыстных оценщиц и многое другое, что Филин высокомерно не вносил в опись своих дум, но без чего не проживешь по нашим временам.

— Значит в комке. А не боишься — посадят?

— От тюрьмы да от сумы… — хохотнул Колодец, — а вы боитесь?

— Я? — возмутился Филин, — ты не заговаривайся, парень, я воевал, знаешь ли…

— А это при чем?

— При том! — Филину показалось, что Мордасов норовит заглянуть за ворот рубахи к русалкам, пришлось скрестить руки на груди защитным пляжным приемом.

— Воевали-то когда, а дают, подносят, то бишь, сейчас, — Колодец запихал в рот пучок укропа, переживал тщательно и пояснил, — я не про вас лично, я вообще, в том смысле, что плоть слаба, а соблазн велик — бабка внушала. Диавол, это бабуля так его величает — диавол — он переменился сейчас сильно, серой не разит, копыта не углядишь, хоть тресни, и кончиком хвоста себя не выдаст ни в жизнь. Теперь диавол в основном скрытно всучивает деньгу должностным лицам и выходит выполняет волю божью, в смысле — надо делиться.

— Ты чего плетешь? — Филин засмолил папиросу и успокоился: пьян шельмец, несет околесицу.

— Вы человек бывалый, хочется поделиться, — Мордасов то и дело забрасывал в рот то маслинку, то травку, то грибок, — сирота я, некому вразумить, ни отца, ни старшего брата, ни наставника из тех, что по телевизору стадами бродят наподобие антилоп в Африке, а в жизни мне не попадался ни разу.

— А ты берешь? — Филин решил проучить наглеца, к тому же облегчить душу, найдя собрата по греху.

— А как вы думаете?

— Думаю?.. Берешь!

— А как полагаете отвечу?

— Скажешь, что нет.

Мордасов залучился восторгом:

— Вышла ошибочка, начальник. Не в масть! Беру, сукин сын, и со всех, и всегда, принцип у меня такой. Но… не вру же, что не беру, а другие-то скрытничают, даже среди своих ваньку валяют, вот что обидно до слез… Шпын берет, к примеру?

Переход к персоналиям возмутил Филина:

— Он — честный, работящий мужик, между прочим член… — Филин махнул рукой, и подумал: есть в словах Мордасова обезоруживающая правда, есть, никуда не денешься. Приемщик берет, выныривая из глубин нищеты, а наследные принцы — сколько их навидался Филин — берут по причинам положенности и непроверяемости. Кто заподозрит, что сам бог в сговоре с диаволом, как бабка этого хрена изволит выражаться. И все эти полупьяные бредни никак не могли поколебать решимости Филина отжать Шпындро досуха, наоборот озлили еще больше; хорошо Мордасову, ему жить и жить, даже если пяток лет оттягает в зоне, выйдет, а еще молодой, а Филин чашу-то испил, почитай донце видно, ему нельзя промахнуться и раз Шпындро в его руках, вернее думает, что в его руках, должен откупаться, и сам Филин забрасывал наверх, а как же? тоже ломал голову, как ловчее обтяпать, не простое дело — не глупцам всучиваешь, осторожникам великим, тут спасуешь, неверный вираж заложишь — пиши — пропало; голова так гудит не от работы — работа что, течет и течет нешатко-невалко, да и оценивают ее как раз те, кого ты обласкиваешь снизу. Значит, весь успех жизни, карьеры, продвижения единственно от умения ласкать, а ласки у каждого на свой манер, как в любви, никто не открывает собственных секретов, подсмотренных за жизнь; отписать бы книжицу «Тысяча и один способ дачи взяток, гарантирующий полный покой высоких договаривающихся сторон».

Где там Шпындро? Мнет подпившую деваху, во черт, так же и его дочерей жмут да трут, время суровое — что война? — там тяжко да определенно, а здесь все время, будто ствол уперт под волосья на затылке, а когда потянут спусковой крючок, не знаешь; может через секунду, может и никогда, а нервы гудят, стонут, как телеграфные провода в снежные бури да лютые ветры. И дошел Филин до высокого поста, его уже не проверяют или так исподволь, что и не заметишь и удержаться бы до конца, не сорваться на прямой, ведущей к ленточке с надписью — пенсия, а там дача, чтоб отстроилась и… жди приближения конца, пять месяцев с мая по октябрь под солнышком какое никакое есть, остальное время в холодах, не греясь мыслью — проскочил! — а скольких разворотило, в клочья разнесло до срока и не про войну речь, про мирные баталии.

— Значит, берешь! — Рявкнул Филин, — берешь, дурак, так молчи! Нашел чем хвастать. Не верю, не берешь, и я не беру, и Игорь… — присовокупил для значительности, — Иванович, больше болтовни, любят люди лясы точить, особенно бездельные, как не выходит что, не клеится, как турнули или не потянул, сразу щепотки по сторонам ползут — берут! берут! Враки все, если и берут, один на миллион.

— Значитца, чуть меньше трехсот человек, — бодро ввернул Мордасов, и впрямь для нашей империи не цифра — смехота.

— Ты вот что… — Филин грозно приподнялся, кольнуло сердце, швырнуло назад, прижало к спинке стула и, уже соразмеряя силы, ценя каждое слово, выдохнул: — Зови танцора, ехать пора.

Вымытая до блеска машина Шпындро темнела у дверей ресторана. Вышли вдвоем — Филин и поддерживающий его за локоть Шпындро.

— Дружок у тебя… — протянул Филин и крякнул на полуслове от укола в сердце, подчиненный сжался, думая, что в молчание, разом окатившее, Филин намеревался вложить столь многое, что и за час не перескажешь.

В Москву направились по той же улице, что выехали на площадь, и Шпындро в полумраке почудилось, что на овальном пыльном пятачке перед станцией что-то изменилось, а что не понять, машина вползла в ущелье меж дощатыми заборами, до шоссе медленно катили в молчании.

Шпындро прикидывал: в понедельник приедут двое фирмачей подписывать контракт, долго тянулись притирки да прикидки; долго, изворотливо, кропотливо и неизменно, Шпындро наводил верхних людей на принятие нужного решения. Выгорело! Теперь ему причиталось. Он и еще двое коллег — допглаза — пригласят фирмачей на банкет, вроде не щедрый, из расчета десятка на нос, но стол будет ломиться, а потом фирмачи предложат продолжить в валютном баре; тут-то один из купцов и шепнет, улучив минуту, когда вокруг лишних не окажется, мол, подвез вам скромный сувенир. Это Шпындро и так знал, все упиралось в передачу дара, незаметную для посторонних глаз. Но он не новичок, в банкетный вечер и не думай брать причитающееся, хорошо с фирмачом контракт не впервой, так что Шпын скрипнет, почти не разжимая губ: «На нашем уголке, завтра в четыре». Днем машин на улице дополна Шпын доберется на такси и фирмач тоже, у киоска с мороженым передаст поклажу и разъедутся в разные стороны. Каждый раз Шпындро боялся, но не отказываться же, тем более, что до того, как взял в руки — еще не брал, а через миг, как выхватил — уже мое. Мало ли откуда? Купил только что с рук. У кого? Да разве отыщешь, в городе-то миллионы бегают.