Ожил телефон с наклеенными цифрами 224, Седой поднял трубку, выслушал, машинально покручивая колесики шифровых замков, обронил лишь:

— Хорошо. — И опустил трубку.

В кабинет маршала авиации ввели светловолосую женщину лет сорока, еще недавно, бесспорно, привлекательную, но… сейчас посеревшую, с черными подглазьями, сломленную внезапно обрушившимся горем.

— Жена генерал-полковника Лаврова, — на всякий случай, если маршал подзабыл, напомнил адъютант и вышел.

Маршал поднялся из-за стола, заулыбался смущенно, с трудом припоминая, как это — казаться располагающим, открытым собеседнику?

— Ну… ну… не надо… садитесь… разберемся…

Женщина разрыдалась. Маршал налил воды, засуетился, как человек, явно не имеющий представления о помощи ближнему в беде… Наконец женщина пришла в себя, вытерла слезы.

— Расскажите, что случилось… — Маршал опустился в начальственное кресло, обрел привычную уверенность.

Женщина с трудом сдерживала вновь подступившие рыдания:

— Ему стало плохо… Я была в своем училище… мама говорит, что он никого не вызывал, только прилег… вдруг примчались трое здоровенных… выправка как у ваших… так мама говорит… оказалось скорая психиатрическая помощь… психиатрическая!.. Понимаете…

— Господи! — Маршал покачал головой. — Он приехал домой с работы?

— Нет… — женщина промакнула слезы платком. — Он мне позвонил, предупредил, что заедет на Старую площадь по делу, а потом домой…

— Господи! — Вырвалось у маршала. — Вот оно что!

— Понимаете… — не унималась женщина, — их никто не вызывал… никто!.. Муж сопротивлялся… его скрутили… ремнями… — Женщина разрыдалась, — смирительную рубашку на Сашу!.. за что? Кто эти люди? Кто их прислал?..

Маршал нервно шагал по кабинету:

— Успокойтесь! Все образуется… Я помогу… позвоню… сейчас вас доставят домой. Турбин! — крикнул в селектор. — Отправьте жену генерала Лаврова и проследите, чтобы все было в порядке.

Маршал обнял женщину за плечи, проводил до порога и с облегчением притворил плотную дверь.

Поднял трубку телефона с гербом, спросил тихо, стараясь придать голосу наибольшую беспристрастность:

— Что там случилось, Герман Сергеевич? Рвался в цэка?.. Тоже мне, новый генерал Григоренко! Мудак! Теперь все в порядке?.. Отлично… Приходила… только что… Я?.. Я обещал помочь.

— Что думаете делать? — Пророкотала трубка.

— Ничего, — отрезал маршал.

— Единственно верное решение, — поддержали в трубке, — мудро… обещать и… ничего не предпринимать. Никогда не нужно загонять в угол отказом, лучше всего соглашаться… и все оставлять без изменений. Как насчет охоты?

— Выпал снежок, — поделился восторженно маршал, напрочь забыв о Лаврове и его плакальщице-жене, — по первопутку… эх, мазанул я в прошлый раз поросенка… не на том номере стоял… поедем в Лотошино… царская охота, доложу я вам… В прошлом сезоне мы с Пигачевым трех лосей завалили… сами, сами, без подмоги егерей. Жду звонка! — Маршал с облегчением положил трубку, рявкнул в селектор. — Трубин! Узнай, где он!

Через минуту-другую селектор проскрипел механическим голосом робота:

— В институте Сербского… направлен на психиатрическую экспертизу.

— Трубин! Зайди! — Рыкнул маршал.

Адъютант влетел пулей, замер посреди ковра.

— Это что за экспертиза? — Уточнил генерал, понизив голос до едва слышимого.

— Соберут специалистов, профессуру, будут решать… — Трубин пытался распознать, что желает услышать начальство… видно не угадал.

— Будут решать! — Взревел маршал и… сразу опасливо перешел на полушепот. — Дурак! Чего там решать! Что сверху велят, то и решат. Сколько раз вам, мудакам, втемяшивал — не залупайтесь! Не встревайте, мать вашу, поперек батьки… Разузнай тихонько, как подлезть к этому Сербскому?

— К кому? — Не понял Трубин.

— Ты что оглох? К Сербскому! — Настаивал маршал.

— Да нет его давно, — пояснил Трубин.

— Как нет? — наконец маршал сообразил. — Умер что ли? — Трубин кивнул. — Чего же говоришь институт Сербского? Я думал, как арбатовский, примаковский, по имени хозяина. В общем, разузнай тихонько, кто там бал правит… Эх, Лавров, ничего не понял в этой хреновне… борцы в Рассее не в почете… на хрен они нужны воду мутить. И тебе, Трубин урок, ты полковник, он генерал-полковник, а в бараний рог вмиг скрутили, и меня, если захотят, отправят шлепать с метлой вдоль нашего фасада… а ты еще подъелдыкиваешь, хрен собачий, насчет Сербского… знаешь, что расположен я к тебе, пес, а в особенности к своей племяшке… вали, ночной командир… Чапай, думку будем думать…

В опустевшем кафетерии банка один за столом на четверых расположился с чашкой кофе Чугунов. Появился Ребров, заказал кофе, огляделся в поисках места — с десяток пустых столов, подцепил блюдце, направился к столу Чугунова:

— Не возражаете?

Чугунов гостеприимно указал на стул рядом. Минуту пили молча. Наконец Ребров нарушил молчание:

— Мы вроде соперники?

— Что вы, юноша? — Примирительно отверг предположение собеседника Чугунов. — Какие же мы соперники… моя грязь вся испита, давно позади… ваша вся впереди… Я вовсе не стремлюсь в Цюрих, даже наоборот… кто-то разыгрывает партию, и в игре понадобились ненужные по нашим временам качества — честность, неподкупность. Вот меня и ввели в игру, легкой фигурой, а скорее всего пешкой, потом разменяют или… пожертвуют… по обстоятельствам. Я взяток не беру, смешно… Знаете почему? В жизни не поверите! Боюсь! Все гребут, о страхе и думать забыли, а я, по старинке, боюсь. Наш босс мне сказал, что вы рвались на мое место, а вам, наверняка, наоборот. — Ребров кивнул. — На всякий случай столкнуть лбами… всегда пригодится. Мастодонт!.. Фигура!.. И заблуждается тот, кто решил, что старик — впрочем, какой он старик? Это я старик — примитивен. А он мастер кружевного интригоплетения. Помните, как вышиб Панина?

Ребров кивнул.

— А ведь это спектакль, поверьте мне! Панин скоро всплывет, попомните мое слово… Если люди всегда на плаву, а вроде бы и в опале, знайте, это у них работа такая — быть в опале. Настоящие опальные не всплывают, так и гибнут в безвестности, больные, одинокие, никому не нужные. Игрища с опалой — любимые в нашем народе. Если монарху нужно укрепить преданного вельможу, он его сначала в отжиг — в опалу, а потом опальный возносится народным любимцем. Как же, бросил вызов самому монарху! Во смельчак! Чугунов отпил кофе. — Точно постарел… болтлив не в меру. Словеса всем поднадоели, а по жизни… вы вправе думать: ты-то в Цюрих едешь, а я остаюсь с тобою, родная моя сторона!.. — пропел на мотив популярной песни начала пятидесятых.

Ребров мял салфетку. Чугунов поднялся, посмотрел сверху вниз:

— Вот что я вам скажу, юноша, если не увидимся больше… если начнут шептать о слабом сердце и подорванном здоровье… не верьте! Я крепкий, хоть и сильно бэу (бывший в употреблении).

— Не понял? — смущенно вопросил Ребров.

Чугунов не ответил, высокий, худой, пружинной походкой направился к горе немытой посуды.

К столу подошла секретарша Черкащенко, присела без спросу — таким спрашивать ни по должности, ни по данным не обязательно.

— Сумасшедший, — пробормотал Ребров и кивнул в сторону уходящего. Все как сговорились… вчера мать, сегодня этот… все сходят с ума, а может уже сошли?.. давно…

Мария Павловна безмолвно пила кофе, давно забыла про смущение, ловко-неловко, неудобно и прочую чепуху.

Ребров не любил, когда его разглядывают, спросил чуть резче, чем следовало:

— У вас ко мне дело?

Секретарша отставила чашку, положила рядом обе кисти с ухоженными пальцами, как перед маникюршей, сама залюбовалась:

— Красивые у меня руки?..

— Красивые… — согласился Ребров.

— Многие хотят, чтобы их гладили эти руки… — выдохнула секретарь.

— Не исключаю, — сумеречно подтвердил Ребров.

— Ты — мужик без юмора, — посетовала Марь Пална. — Это плохо.

— Как-нибудь проживу, — с раздражением заметил Ребров.

— Как-нибудь прожить не фокус, — улыбаясь одними губами и сохраняя лед в глазах, заключила секретарша. — После Чугунова поедешь ты… я знаю… есть один человек, хочет с тобой встретиться.