Мать снова улыбнулась:

— Я тоже по глазам вижу — хочешь спросить. Что?

— Хочу… — Ребров подошел к окну, приоткрыл форточку пошире. Можно? — Мать кивнула, поглубже нырнула под одеяло.

— В прошлый раз, ма, ты говорила… странные вещи… вроде, что… ты хоть помнишь… даже всплакнула…

— Я? — мать подтянула одеяло до глаз, опасаясь тока прохладного воздуха из форточки. — Не помню ничего… странные вещи?.. Удивительно… — вдруг глаза ее озарились догадкой. — Я тут пила лекарство… доктор выписал… очень сильное… доктор предупредил, у лекарства побочное действие, вплоть до галлюцинаций…

— Боже мой! Не помнишь, что говорила в прошлый раз?

Мать съежилась от напряжения:

— Не помню, ничего существенного… видно температура и это средство, — тронула коробочку на стуле… — все вместе наложилось и… — бессильно махнула.

— Но ты сказала… сказала, что… — продолжил Ребров.

Мать прервала:

— Скорее всего из-за лекарства… ослабленный организм… доктор уверял, все пройдет бесследно… мне уже лучше, много лучше…

Ребров не стал продолжать: у каждого есть причины для молчания. Протер пыль влажной тряпкой, разогрел матери ужин, покормил и собрался уходить.

— Когда заглянешь? — мать приподнялась на подушке.

— Позвоню. — Ребров замер у двери.

— Лидия Михайловна, — мать кивнула на стену, отделяющую каморку одинокой, как перст, соседки, — обижается, сказала, ты ей деньги даешь, а она от смущения не может отказаться.

— Вот еще… мало даю… она не обязана, — понизил голос, — за свои сто пятьдесят порхать у твоей кровати. Это мне ты — мать, а ей, хоть и славная женщина, но всего лишь соседка. Ты ее припугни, не будет брать денег — я обижусь. Уж я-то по обидчивости чемпион.

Подошел к матери, поцеловал, тихо выскользнул из комнаты и, озираясь, чтоб не налететь на Лидию Михайловну и не задеть рухлядь на стенах, выбрался на площадку к лифту, неслышно притворил дверь в табличках, утонувшую в косяке, утыканном разноцветными кнопками звонков.

Холин довез Пашку до дому и с улицы позвонил в итальянский «Банко ди Бари» сеньору Мадзони. Мадзони проурчал в трубку:

— Иф ю вонт…[1]

Холин расценил эти слова, как приглашение заехать.

Мадзони принял Холина в офисе, обставленном неструганной мебелью, многочисленными креслами с никелированными частями и огромным низким столом для совещаний, с поверхностью, напоминающей полированный агат.

— Бон джорно! — Мадзони пошел навстречу, раскинув руки, сели, Мадзони вынул минеральную, зная, что Холин за рулем, раскрыл коробку киви в шоколаде, сказал на достаточно приличном русском:

— Слушаю.

Холин выпил воды, погладил никелированный подлокотник, собрался с духом:

— Из Москвы приехал один человек… — издалека начал Холин.

— Я знаю, — улыбаясь, прервал Мадзони и принялся сыпать извинениями.

— Отделению моего банка… здесь в Цюрихе предстоит проверка… похоже… — вздохнул, — глубокая проверка.

Мадзони сцепил пальцы, оперся о колено, поворачиваясь в такт словам Холина.

— Нам понадобятся деньги… перекрутиться на время проверки… как только человек из Москвы уедет, мы тут же переведем эти деньги обратно.

— Это сотни тысяч? — уточнил Мадзони.

— Нет.

— Миллионы?

— Нет! — Холин выдохнул. — Сотни миллионов.

— Франков? — надежда в голосе Мадзони угасла.

— Долларов! — выпалил Холин и замолчал, он сказал все, что хотел, остальное всецело зависело от похожего на античного бога с загорелым лицом и синими глазами мужчины в великолепно скроенном костюме.

— Конкретно, сколько? — Мадзони дотронулся до шелкового платка в наружном кармашке.

— Триста! — Холин просил с запасом, хватило бы и двухсот, но… с напряжением.

Мадзони не вчера занялся банковской деятельностью:

— Это с запасом?

— Небольшим, — подтвердил Холин.

— Срок? — Мадзони не сводил глаз с начищенных носков черных ботинок.

— Неделя, не более.

— Я подумаю. — Итальянский банкир встал, поднял жалюзи на широченном окне: вдали смутно виднелись горы, вьющиеся по склонам трассы в огнях, гладь озера, мрачно поблескивающая в темноте.

— Оговоренную сумму необходимо перевести на мои счета не позже чем через сутки.

— Это трудно. — Глаза Мадзони превратились в два синих кусочка льда. — Слишком велика цифра, я не принимаю единолично таких решений, мне нужно посоветоваться с правлением и весомыми вкладчиками.

Холин знал, что Мадзони лжет, просто набивает цену. Он смолчал — в его положении не выбирают.

Мадзони перелистал небольшую книжечку в кожаном переплете, сделал несколько пометок. Отложил поминальник, пробормотал:

— Brigandi[2], - залпом осушил стакан воды.

— Кто? — уточнил Холин, впрочем хорошо понимая о ком идет речь и лишь стараясь поддерживать беседу.

— Ваши… наверху… — любезно пояснил Мадзони, в его глазах сверкнули голубые искры. Холин не мог себе ответить: это гнев или издевка, предпочел не вдаваться в подробности.

— Что потребуется взамен? — тихо и даже пригнувшись к столу, спросил Холин.

— Ничего. — Мадзони подумал и добавил. — Я или помогу… или нет… если не смогу, — развел руками в жесте покаяния.

Итальянский банкир проводил Холина до дверей офиса, замер, глядя в спину спускающемуся по лестнице русскому. Холин слышал — или показалось? как, стоя в проеме дверей, Мадзони бормотал:

— Brigandi!.. Proprio[3] brigandi!..

Стрелки часов показывали без трех минут восемь. Из отеля вышел Чугунов, снял очки, протер замшевым лоскутом. Водрузил очки на переносицу: в поле зрения попала очаровательная мулатка с золотистым псом — скорее всего, голден ретривер — на поводке с щадящим ошейником.

Без одной минуты восемь подъехал Холин, раскрыл, склонившись в бок, правую переднюю дверцу сияющей «BMW». Чугунов сел, поправляя полы длинного плаща, кивнул:

— Добрый день.

— Добрый день.

Холин плавно тронул с места, решив заранее не ввязываться в разговоры, надеясь, что утренние улицы центра Цюриха — бесспорно притягательные для глаза — интересуют гостя.

Против ожиданий Чугунов снова занялся очками, выказав полнейшее равнодушие к улицам, домам, витринам и их содержимому. Ревизор дышал на стекла и протирал, протирал и дышал, серьезность этого пустячного занятия казалось столь подлинной, что Холин не сдержал улыбки: так и стекла до дыр протрутся.

Чугунов упрятал замшевый лоскут в карман, очки в футляр, неожиданно заметил, похлопывая по карману с лоскутом:

— Знаете сколько лет этому клочку замши?

— Представления не имею, — искренне признался Холин.

— С институтской скамьи пользую, — не стал томить Чугунов и Холину показалось, что ревизор намекал:…сам думай, что я за человек, если замшевая тряпица служит мне сто лет.

Поигрывая концом шарфа, Чугунов кажется решил «показать зубы»:

— У вас большая недостача?..

Холин непроизвольно нажал на тормоз, машина дернулась, Чугунова резко потащило вперед — удержал ремень.

— Полегче, — миролюбиво предложил ревизор.

— Показалось, что переключился светофор, — соврал Холин, сосредоточенно соображая, что ответить: если Мадзони подведет, то лучше не лгать, если поможет, то трепаться «на голубом глазу».

Казалось, Чугунов забыл о своем вопросе, он ворочался в кресле, менял натяжение ремня, поправлял подголовник и в конце бесплодных поисков абсолютного комфорта еще раз протер очки, как видно, в утешение.

Чугунов снова ожил:

— Расскажите о вашем заместителе…

— Что именно? — уточнил Холин.

— Вы понимаете что, — упирался Чугунов.

Холин не слишком лучезарно рассмеялся:

— Поверьте… не понимаю… обычный мужик… не сизиф, но аккуратен в работе… не теряет бумаг… — подумал, добавил, — и головы не теряет, даже если примет на грудь…

— Вы совершенно разные, — прервал Чугунов.