— Новые обстоятельства… тот русский в отеле… сердечный приступ…
«Любитель пива» проворчал:
— Неужели доследование, — кивнул офицеру в форме. — Обоих сюда! Холин… и второго, последних кто был в номере.
Мадзони поднял трубку, набрал номер:
— Сеньор Холин! Прошла уже неделя. Что случилось?.. — Повторил по-итальянски. — Сhе соsа? Ничего, вас вскоре вызовут. Куда? Секрет. Вы медленно соображаете, сеньор Холин! — Трубка брякнулась на рычаг. Банкир Мадзони откупорил бутылку портера, сделал два смачных глотка и запел: que sera sera…[6] Итальянский банкир пребывал в добром расположении духа.
Холин и Цулко, бледные, замерли перед столом инспектора швейцарской полиции. Стрелки на часах показали четырнадцать, затем шестнадцать, без пяти шесть оба поднялись. Инспектор проводил подозреваемых до дверей, учтиво пояснил:
— Все… если понадобится, мы вас снова вызовем… наша точка зрения остается неизменной — смерть от сердечного приступа… неизменной… пока…
Холин и Цулко долго сидели в неосвещенном салоне. Наконец Пашка «треснул»:
— Я говорил… с итальяшками надо держать ухо востро. Как подставил! Это цветочки! — Пашка не знал о кассете, изобличающей Холина.
Эдгар Николаевич и заместитель заехали в первый же отель, позвонить из бара. Холин, прикрыл трубку рукой, зашептал:
— Сеньор Мадзони, мы согласны… что же вы?..
Трубка пророкотала:
— Если помните, у меня еще кассета в запасе, насчет полиции не волнуйтесь… мои люди охладят их пыл. Заезжайте вечером, обговорим детали…
Мадзони встречал Холина восторженно, как лучшего друга. Усадил за стол, преподнес золотую зажигалку в матовом кожаном футляре и духи жене.
— Отлично! — Сыпал Мадзони. — Отлично! Подставную фирму я уже зарегистрировал, причем, денег моего банка там ни франка… выручили друзья… я финансирую их проекты… они мои… перекрестное опыление! Такие деньги, сеньор Холин, а вы невеселы.
Холин, играя, щелкал зажигалкой, язычок пламени то вспыхивал, то исчезал, Холин смотрел на огонь с ритуальным обожанием, будто надеясь в огне найти решение проблем.
— Che cosa?[7] — Сеньор Мадзони молитвенно сложил руки, вживаясь в роль исповедника и благодетеля одновременно.
— У меня проблемы с женой, — Холин тронул пальцем язычок пламени. Она знает… что произошло в отеле «Грин гном».
— О! — Мадзони упер лодочкой сложенные руки в подбородок. — Ваша жена красива?
Холин кивнул: какой муж признается в обратном?
Мадзони также привык верить фактам:
— У вас есть?.. — банкир не успел договорить, как Холин разломил бумажник и протянул фотографию.
— Белла сеньора! — Мадзони цокнул языком. — Можно взять? — И упрятал фото во внутренний карман.
В комнату вошли двое с мотоциклетными шлемами. Мадзони затараторил по-итальянски, похлопывая парней по плечам, протянул красивому тщательно перевязанный толстый пакет, стал подталкивать парней к дверям, замер, будто, что вспомнил… и передал фотографию красавцу с открытым лицом, сказав несколько слов… Красавец мрачно взглянул на Холина, мрачно улыбнулся, упрятал фото за пазуху и вышел в сопровождении такого же молчаливого друга.
— Brigandi! — По отечески восхитился Мадзони. Взгляды банкира и Холина одновременно скрестились на духах — подарке жене Эдгара Николаевича.
— О! Pazzo[8]. Подарок, похоже, некстати. — Коснулся красивой коробки. — Между прочим, чертовски дорогие… отменный запах… Жан Пату. Передайте жене вашего заместителя.
Черная «Волга» с красной мигалкой неслась по Садовому кольцу, съехав с Крымского моста, повернула направо на Кропоткинскую и нырнула в первый переулок налево, будто пассажиры «Волги» решили отобедать у Федорова в знаменитом ресторане «Кропоткинская, 36». К ресторану примыкало заведение куда менее веселое — или напротив, сверх веселое? — институт Сербского.
Седой вышел из машины, осмотрел облицованное белосерым мрамором здание и нырнул в подъезд…
Генерал-полковник Лавров сидел на койке в казенном одеянии и выглядел жалким, на подбородке и щеках торчала черная щетина с белыми островками. Глаза генерала блуждали, будто неумелый кукловод дергал глазные яблоки изнутри.
Седой вошел в палату в сопровождении врача, жестом отпустил человека в белом халате, психиатр, уходя, застыл на пороге и успел крикнуть:
— Мы ведем себя хорошо… мы образцово себя ведем!
Седой увидел, как от лекаревского нестерпимо унизительного «мы», Лавров дернулся, как от удара кнутом. Два раза прозвучало «мы», и два раза судорога искажала лицо генерала.
Седой застыл посреди палаты. Генерал вскочил с койки, как ученик из-за парты при появлении директора школы.
— Садитесь, генерал.
Лавров покорно опустился.
Седой придвинул стул ближе к кровати, удобно обосновался в позе роденовского мыслителя:
— Как дела, генерал?
— Хорошо, — Лавров с трудом разлеплял губы и изгонял подавленность из глаз.
— Вас малость подкололи? — Седой сменил кулак, подпирающий подбородок.
Генерал кивнул.
— Вы ошиблись тогда, генерал, — сказал Седой то, ради чего пришел.
— Я ошибся тогда, — с покорностью заводной игрушки повторил генерал.
— Крепко ошиблись, — добил Седой.
— Крепко ошибся, — согласился генерал.
— Но мы тоже люди, генерал. — Искренне, сам веря в происходящее, заключил Седой. Генерал кивнул, короткие рукава дурацкой куртки дернулись. Седой посмотрел на убогие тапочки генерала и отвел глаза.
— Скажем, у вас был нервный срыв… небольшой… и вернем на прежнее место, в прежнем звании.
На глаза генерала навернулись слезы. Седой отвесил безмолвный полупоклон и отбыл. По щекам генерала, продираясь сквозь щетину, катились соленые капли.
Лена Шестопалова служила в одном из совучреждений в Цюрихе. Лена владела немецким и французским, чуть итальянским, и только ретороманский числился ее проколом, но и говорило на праязыке в Швейцарии всего несколько тысяч. У Лены имелись: отменная кланово-родственная поддержка в Москве, точеная фигура, волосы а ля расцвет Голливуда и темперамент, убедиться в наличии коего мог каждый мужчина совколонии, обладающий данными для участии в эксперименте… и допущенный — Лена предпочитала глупых красавцев умным уродам — к эксперименту.
Холин — очевидно промежуточный типаж — встречался с Леной уже полгода, с трудом представляя, каков его порядковый номер в списке обожателей мадам-фрау-сеньоры Шестопаловой.
Последнее время Холину досталось, и сейчас, сидя в квартире Лены на кухне и уплетая обычный радяньский борщ, Эдгар Николаевич мучился одним: сможет ли он после передряг последних недель? И, если сможет с трудом и без блеска, не зря ли наворачивает борщ и не усугубит ли борщ шаткость его амурного положения?
— Я сегодня болею. — С откровенностью, сравнительно недавно шагнувшей к совковым дамам с запада, предупредила Лена.
У Холина едва ложка не выскочила от восторга, но пробурчал он нечто вроде:
— Ну, вот… Я так скучал… сплошное невезение…
Вместо объятий, неосуществимых по техническим причинам и, видимо, в погашение усилий и средств, затраченных на борщ, Лена потребовала у Холина повозить ее по магазинам. Холин не знал, что Цулко следит за ним. Пашке запало холинское, полудетское «она меня любит», и Цулко решил, что Ольга Холина обязана знать, что ее любят меньше, чем любит она. Менее всего Пашка желал банальной семейной свары, Цулко боролся за себя — а это священная борьба. Пашка хотел разрыва супругов Холиных, ожесточения, взаимной ненависти, а после… расправа с женой станет лишь вопросом времени.
Для разжигания ненависти, Пашка сфотографировал Холина и Шестопалову в кафе, на верхних этажах магазинов, целующимися у подъездов, выходящими из машины… отпечатанные фотографии, после ухода Холина на работу, забросил в холинский почтовый ящик.