В шуге судно проводит ряд долгих дней. Жидкая шуга не замерзает. На берег попасть невозможно. А на берегу дрова — бревна, деревья, которые принесены течением от берегов Сибири и Норвегии, — так называемый «плавник».

25 ноября: «Не стало дров. Начали пилить утлегар[22])на дрова». — Топить надо, холодно, и уже скрылось солнце: «24-го виден был луч солнца за островами» — последний луч.

25-го же положение судна резко изменилось. «С 5 ч. вечера нас понесло со льдом. Спустили якорь, дрейфовал, потом задержал близко у земли. Шторм от № 9—10 (баллов). Поворотило близко к берегу, дотыкало кормой».

Это почти катастрофа. Судно придавило к берегу.

На следующий день они всего в 20 метрах от острова Среднего. Зато можно ходить на берег.

Почти каждый день шторм и метель. Шуга замерзла. Ходят на берег. Но 2 декабря «помпа замерзла. На полу в люгере[23]) вода».

Далее опять краткие записи: «ясно, мороз». Росляков редко уделяет несколько строк описанию событий. Обычно только запись барометра, силы и направления ветра, погоды, на каждый день всего строка или две. Но по своему лаконическому драматизму — это исключительный человеческий документ. В этих скупых словах вы слышите шаги неумолимой катастрофы, надвигающейся на одинокое судно.

9 декабря «зачали мешок муки. В люгере на полу вода. Ходим по лавкам».

Так до Рождества — все «в люгере вода», на льду — часто нерпы.

Невеселая запись на Рождество:

«Рождество. Старик очень болен. Головокружение». Сначала Росляков записывает, как он ухаживал за стариком: 26 декабря «старик очень болен. Подавал еду в койку. Лед разломало до шойты. Шойту терло льдом. Старика грел, клал примус под койку. Стрелял медведя, ранил, ушел в море, В 6 ч. вечера старик без ума заговорил».

Теперь почти каждый день с томительным однообразием записывается:

«Старик очень болен», и все время «колотит бот льдом». 28-го «цепь лопнула у якоря, и нас отнесло от берега на 300 сажен». 30-го «лед начало выносить из губы. Всю ночь не спал. В люгере по лавкам вода, Помпа испортилась». 31-го «сильно било льдом нас».

Наконец, 4 января — новая нота в записях: «Старик очень болен, и сам тоже».

Судно бросает то туда, то сюда.

6 января: «Старик болен очень. Лед весь вынесло из губы. Мы в 2 саж. от берега, но на берег попасть нельзя. — Шлюпку разломало льдом. Нету воды».

7-го Росляков по разломанной шлюпке попал на берег и достал дров.

9-го: «Старик болен. Обед старик не может поесть, поданный ему суп в койку. Полежит немного, да опять за, суп». Росляков сам тоже не поправляется и все время записывает: «Я тоже». Но все-таки выходит на берег.

И января: «Я ходил на гору, а старик лежит, дожидает смерти… Шугу из губы то выносит, то опять набивает».

16 января: «К нам шугу набивало с моря. Старик лежит, не может повернуться в койке. Шлюпку совсем разбило».

17 января: «Шугу всю вынесло. Мы на чистой воде. Старику дал чашку чая, которую он выпил с трудом и стонет ужасно. Очень плох. Не может поворачиваться в койке».

18-го опять: «Вода, нельзя попасть на. берег. Старик бредил без сознания». 19-го: «Старик бредил всю ночь и стонал ужасно». Наконец 20-го: «В 6 ч. утра дедушка скончался».

Росляков в это время был уже очень слаб и не мог похоронить своего товарища в камнях, на горе. «Старика вытащил на палубу», записывает он 21 января.

Его челюсть мы, значит, и нашли на палубе…

Росляков день ото дня слабеет. 22-го: «Ходил на губу. Но не мог перейти, очень слаб». 23-го: «Ходил на берег за снегом. Болен». 27-го: «Шторм. Лежал в койке. Дало сильную течь. Сколько прибывает, столько и убывает». 28-го: «Шторм. Был на палубе. Все смерзлось и скривилось совсем на бок». 29-го: «Не выходил из койки. Силы мои ослабели».

С каждым днем почерк становится все хуже и хуже, все больше недописанных слов. 30 и 31 января Росляков не в силах ничего записать. 1-го февраля: «Лежал болен». 2-го: «Болен, не выходил». 3-го: «Лежал». 4-го: «Лежал». С 5 по 11 февраля одна запись: «За все время сильная головная боль. Не могу встать. Лежу. Не топлено. Камин под водой. Ноги поморозил. Не встаю». 12-го февраля: «Лежу не вставая». 13-го и 14-го опять нет записей. Но правая страница против этих дней вся исписана. Это— завещание:

«Если же писать все подробно, то надо большая книга. Ничего не поделать, судьба не допустила туда более жить. Оторвало руль и штевень[24]) шугой. Теперь болен и поморозился. Лежу беспомощный, дожидая конца жизни. Последнее мое желание: если б кто нашел меня и положил в камни — этот добрый человек. Кабы лежать на сухом берегу. Афанасий Росляков из Териберки».

Последняя страница, где лежит карандаш, воспроизведена на нашей фотографии. Это — пометка трех дней: «15 воскр., 16 пон., 17 вт.», и общая к ним запись: «Страшная боль в ногах. Не могу встать. Жажду утоляю снегом».

Что делал Росляков весь этот месяц, когда лежал один? День ото дня чувствовал, что слабеет, не в силах выходить на палубу. Там, может быть, показалось солнце, а здесь — только коптящая лампа (если хватало сил ее зажигать). Книг много — и норвежские и русские: руководство для охотников, курс морской практики…

Холодная, палуба над головой обросла инеем, а за ней гудят в такелаже штормы. Мачта уныло скрипит, трещит лед…

Последнее желание Рослякова исполнено через два с половиной года после его смерти: мы похоронили его в камнях на горе, поставили обрубок мачты и на перекладине написали: «А. Г. Росляков. 17/II 1925» и «Э/с (экспедиционное судно) Персей 1927»…

На следующий день мы уходим из губы Логинова с предосторожностями. Здесь длинные гряды камней выдаются далеко в море, и на их продолжении лежат подводные камни, банки. Над некоторыми из них сейчас, во время волнения, фонтаны брызг. Карские Ворота, особенно у берегов Новой Земли, еще плохо засняты, и можно напороться на бурун. На острове у губы Каменки лежит какая-то шхуна, уже полуразрушенная — остатки безвестного кораблекрушения. И недаром мы подвигаемся медленно и на носу у нас спущен якорь (чтобы зацепить за подводный камень), а сзади измеритель глубины — прибор Джемса.

В течение следующих пяти дней мы пересекаем Карские Ворота до Болванского Носа (северо-восточный мыс Вайгача), затем доходим на восток почти до полуострова Ямала и возвращаемся к Новой Земле. Нигде ни одной льдинки.

После двух дней работы у восточного берега, в губе Шуберта, входим в Маточкин Шар. Это — пролив, извилистая щель между северным и южным островами Новой Земли. С обеих сторон высятся высокие снежные горы в 1000–1200 метров высоты, почти всегда в тумане и в облаках. Внизу — ветер, снег.

При входе в Шар с Карской стороны — радиостанция. Несколько домиков на склоне горы — жилой дом, служебные постройки. Здесь двенадцать человек — шесть рабочих и шесть научных и технических работников — проводят целый год, оторванные от мира. Летом привозит их сюда специальный пароход и забирает предыдущую смену. Невесело тут живется; длинные темные месяцы, шторма. Знаменитый новоземельный ветер «падун», падающий с гор на побережье, как-то зимой сорвал крыши с нескольких построек…

«Персей» меньше чем в сутки проходит Маточкиным Шаром на западный берег. Этот пролив, часто забитый льдом до отказа, сейчас совершенно свободен.