Разумеется, это меня сейчас мало касалось (после всех передряг моя одежда выглядела не намного лучше чем у них) и только развлекало в дороге. Серебра у меня было мало, а чтобы светить здесь золотом надо было бы родиться полным дебилом. В этих краях даже одна золотая монета представляла из себя целое состояние. Гораздо же важнее было то, что очень немногие из встречных говорили по-английски, да и эти немногие не особенно стремились предоставить свои знания в мое распоряжение. Я знал, что место моего назначения Тороси, и, повторяя им это название, делал знак рукой, но, вместо того чтобы просто указать мне направление движения рукой, они начинали разглагольствовать на гэльском наречии, доводившем меня до одурения, и поэтому не мудрено, что я часто сбивался с пути.

   Наконец, около восьми часов вечера, я, довольно усталый, дошел до уединенного дома в горах и попросил впустить меня, но получил отказ, пока не догадался о власти денег в такой бедной стране и продемонстрировал шиллинг. Тогда владелец дома, который раньше притворялся, что не говорит по-английски и знаками гнал меня прочь от двери, вдруг заговорил совершенно чисто на знакомом мне языке, и согласился за пять шиллингов приютить меня на ночь и проводить на другой день до Тороси.

   Утром этот плут повёл меня прежде всего в гости к соседу, державшему таверну. Там мне пришлось раскошелиться на целую чашу пунша. Выпив по чашке, я попытался поднять на ноги своего проводника, но он наотрез отказался выходить из-за стола.

   Я стал сердиться и обратился за помощью к хозяину -- его звали Гектор МакЛин,  -- в присутствии которого я заключил сделку с проводником, и заплатил ему пять шиллингов. Но МакЛин, также выпивший, клялся, что ни один нормальный джентльмен не должен уходить из-за стола, пока пунш не выпит до капли. Так как красивая фарфоровая чаша для пунша была объёмом литра в три, а в самом пунше процентное отношение спирта было не меньше чем в креплённом вине, я понял, что мы вряд-ли уже сегодня вообще куда-то пойдём. Но и ярого желания бороться с национальными традициями горцев я в себе не наблюдал, поэтому не стал возмущаться дольше. Затем подошли ещё другие посетители и опустевшую чашу пунша сменила другая. Мне ничего более не оставалось, как сидеть и слушать якобитские тосты и гэльские песни, пока все в конец не опьянели и не побрели, спотыкаясь, на ночлег, кто к постелям, а кто на гумно. За это время я успел подробно расспросить о дальнейшей дороге, благо несколько человек за столом знало английский.

   На следующий день -- четвертый день моего путешествия -- мы поднялись, когда ещё не было пяти часов утра, но мой плутоватый проводник сейчас же принялся за бутылку, и я, плюнув на него в роли проводника, отправился в дальнейшую дорогу самостоятельно. Да, надо срочно искать возможность разменять ещё хотя бы одну гинею, а то с такими темпами трат я скоро останусь совсем без серебра.

   Путь мой лежал вдоль гребня длинного холма и нужное направление было нетрудно выдерживать. Но опять заморосил дождь, видимость ухудшилась, идти стало труднее.

   Через полчаса я нагнал высокого человека в лохмотьях, шедшего довольно быстро, но нащупывавшего дорогу перед собой палкой. Это был слепой, назвавший себя бродячим проповедником, что по его идее должно было бы успокоить меня. Однако мрачное, зловещее выражение его лица с первого взгляда не понравилось мне, а когда я пошел с ним рядом, увидел, что из-под лацкана его кармана выглядывает стальная рукоятка пистолета. За ношение огнестрельного оружия в горной части Шотландии сейчас полагался штраф в пятнадцать фунтов стерлингов на первый раз и высылка в колонии -- на второй. Я не мог бы понять, зачем законоучителю ходить вооруженным, и на что слепому пистолет, если бы не был заочно знаком с этим персонажем.

   Я провокационно рассказал ему историю про своего проводника. При упоминании о пяти шиллингах он так громко возмутился, что о его отношении к деньгам всё стало предельно ясно.

   -- Я ему предложил слишком много?  -- спросил я, стараясь сделать голос как можно более неуверенным.

   -- Слишком много, да не то слово! -- воскликнул он. -- Да я охотно сам лично провожу тебя до Тороси за глоток виски, и в придачу ты сможешь наслаждаться обществом довольно образованного для здешних мест человека, моим стало быть.

   Я сказал, что не понимаю, как слепой может служить проводником. На эти слова он громко рассмеялся и ответил, что при помощи своей палки видит не хуже орла.

   -- По крайней мере здесь, на острове Малле, -- прибавил он, -- где мне знакомы каждый камень и каждый кустик вереска. Смотри, -- сказал он, помахивая палкой направо и налево,  -- там внизу течет речка, а выше стоит холмик, и на его вершине лежит камень. Почти у подошвы холма проходит путь на Тороси. Эта же дорога предназначена для скота, и потому так утоптана и вьется зеленой лентой среди вереска.

   Я вынужден был сознаться, что всё это совершенно верно, и выказал своё удивление.

   -- О,  -- сказал он,  -- это ещё что! Поверите ли, что когда до опубликования акта здесь ещё можно было носить оружие, я умел даже стрелять!.. Да, умел!  -- воскликнул он, затем, взглянув искоса, прибавил: -- Если б у вас был пистолетик, я бы показал вам своё искусство.

   Я отвечал, что у меня нет оружия, и отошел от него на пару шагов. Если бы он только знал, что в это время из его кармана высовывался пистолет и я мог ясно видеть, как на его стальной рукоятке играют лучи солнца! Но он не понимал этого и думал, что все шито-крыто, и продолжал нагло врать, не зная, что сейчас решается его судьба.

   Меня нельзя назвать особо мстительным человеком, и к криминалитету я отношусь без особого предубеждения. Вроде как вот тот человек толстый, тот алкоголик, а этот -- бандит, что же, у каждого свои недостатки. Но это относятся только к тем бандитам, кто трудится преимущественно в своей, бизнесмено-бандитской среде, но не пытается убить первого встречного за копейку. Высшую меру наказания я не признаю, зато признаю высшую меру социальной защиты. Если на моём пути встречается человек, способный убить прохожего за карманные деньги и уже делавший это, я его постараюсь обезвредить любым, пусть даже самым радикальным способом. Не из мести за прежних жертв, а во избежание будущих, среди которых вполне могут оказаться дорогие мне или просто хорошие люди. Так что судьба моего попутчика была решена после довольно коротких размышлений, осталось только найти подходящее место для финальной точки.

   Вскоре мой предопределённый попутчик начал хитро, по его представлению, выспрашивать меня, откуда и зачем я иду, богат ли я, и не могу ли разменять ему мелочью пять шиллингов, -- он уверял, что они лежат у него в кошельке, -- всё время стараясь приблизиться ко мне, тогда как я пока держался от него подальше. Мы теперь двигались странно: поочередно, как в хороводе, переходя с одной обочины на другую, по зеленой скотопрогонной тропе, пересекавшей холмы по направлению к Тороси. Я так ясно сознавал своё превосходство, что был в прекрасном настроении и находил удовольствие в этой игре в жмурки, но законоучитель сердился все больше и больше и, наконец, начал ругаться по-гэльски и постарался палкой ударить меня по ногам. К этому моменту мы как раз подошли к ложбинке с болотом и густым зарослям терновника.

   Тогда я, без всяких дальнейших объяснений, достал из сумки свой пистолет и пустил ему пулю в лоб. Оттянув труп за ноги в кусты, забросал ветками следы крови, не став рыться в его лохмотьях и даже забирать пистолет, удовольствовавшись только тем, что подобрал выпавший на дорогу небольшой кисет с рожком пороха и пулями.