Николаю Николаевичу дали в оперном театре должность заведующего литературной частью, а я перешёл в Дом пионеров Калининского района на должность руководителя драматической студии. Причём директор Дома пионеров вначале посадила меня в жюри смотра художественной самодеятельности и, нарушая все финансовые нормы, заплатила то ли три, то ли четыре ставки за две недели.

Жена сразу сказала:

– Это хорошее место!

Ну, место не место, но дров я в этом жюри сразу наломал кучу.

В нашем районе в это время было семь или восемь школ с уже много лет радостно живущими драмкружками. И три или четыре кружка я сразу угробил. Хорошо, что ещё вовремя опомнился, а то бы и остальные попередохли.

– Ну, – говорил я, когда мне давали слово. – Что ж вы так неаккуратно с материалом? Где сверхзадача, сквозное действие, кульминация, ансамблевость? Что это за беспредметная беготня по сцене? Где система Станиславского и Немировича? Ну и сцен речь – ни в какие ворота! Что они там жуют? На каком языке? Откуда такая элементарная безграмотность? Кто руководитель? Ага, – преподаватель по литературе с двадцатилетним стажем! Похвально конечно, но рекомендую прочесть для начала Константина Сергеевича "Работа актёра над собой"…

И сыпал и сыпал в том же духе. Причём совсем не для того, чтобы унизить. Я свято верил, что делаю доброе дело – даю верный курс и рекомендации. Я был фатально убеждён, что только критика двигает прогресс. И мне очень хотелось всё улучшить.

Ребята и их педагоги с горящими глазами садились перед комиссией, и я тут же начинал сверкать им навстречу своим молодым профессионализмом.

Глаза тухли, наливались слезами, но авторитет мой рос.

А коллективы дохли!..

Ну, это как всегда у нас – кто кричит громче всех и авторитетней, да ещё и сыпет цитатами, тот и умница.

Дали мне полторы ставки и прикрепили к семьдесят третьей школе, где ещё какие-то часы добавили. Но главное – там была хоть и маленькая, но сцена. А в Доме пионеров, который за его микроскопическую величину, но очень тёплую атмосферу называли ласково «домиком», не то что сцены, а даже туалета приличного не было.

Подумал я, подумал и начал распахивать самую коварную и опасную, но ходовую и эффектную целину – юмор и сатиру! По образцу театра миниатюр. Сначала по готовым сценариям, а потом и самому чиркать пришлось. Потому, что кроме четырёх сценок "Пионерского фитиля" и двух-трёх миниатюр из журнала «Вожатый» ничего приличного для постановок нигде не было. Да и те были написаны, видимо под большим партийно-профсоюзным давлением, так как на первые четыре малюсенькие сценки было четыре самых крутых в Союзе авторов юмористов-сатириков – Курляндский, Успенский, Хайт и ещё кто-то.

Но то, что они из себя с грехом пополам выдавили, было детским лепетом по сравнению с тем, что нашлёпывал я. Я взрослые проблемы вкладывал в уста младенцев. И при первом же показе где-то в парке кто-то из райкома партии сразу же грозно и громогласно выкрикнул:

– Кто автор?

– Успенский! – тут же нашёлся я.

– А-а… – успокоился ответственный и начал хвалить за остроту и актуальность.

Вот так и пошло. Во всех своих программах самые крутые сценки я подписывал знаменитыми именами.

И меня не трогали!

Постепенно я так обнаглел, что потащил своих гениальных детей на телевидение.

И тут мой авторитет, конечно, вырос до потолка. Сама Ушакова и Татьяна Басс из ЦК комсомола заинтересовались и предложили создать пионерскую агитбригаду для участия в мероприятии "Турксиб-БАМ – перекличка пятилеток".

Талантливые – почти всегда мало покорные.

Мои вообще были сорвиголовы.

Школа стонала от их гиперактивности.

Но мне такие и нужны были. Их не надо было раскрепощать и мучить актёрскими тренингами. Яркие были ребята! Схватывали всё на лету и такое выдавали, что я нарадоваться не мог. Ну, и зрители, конечно, тоже. Но всё время нужен был глаз, да глаз. Только отвернулся, а их уже и след простыл.

Хорошо, что на телевидении их было только четверо. Полстудии бегало после первой же репетиции и вытаскивало каждого, бог знает откуда.

Один чуть было не сгорел заживо, когда вбежал в какую-то тёмную студию и начал шарить по стенке в поисках выключателя. Он уже нащупал какую-то крышечку, открыл её, и только собрался сунуть в образовавшуюся дырку палец, как вбежал я с оператором, и тот фонариком отбросил пацана от стенки, а потом сполз на пол, чтобы прийти в себя. В дырке желтел толстенный оголённый высоковольтный кабель…

После этого случая мои самые шустрые гаврики несколько приутихли и пообещали быть в поездке тише воды ниже травы. Хотя ещё до отхода поезда тот же хлопчик умудрился пробежаться пару раз по крыше нашего агитвагона.

Но никто, кроме меня, этого не заметил, так как внимание всех активистов было приковано к явлению народу пьяного в дугу баяниста Валерия Андреевича Мартыненко. Он вышатнулся на перрон, сел на свой инструмент в футляре и начал, покачиваясь, призывно посвистывать и махать рукой в сторону поезда.

Я выскочил из вагона и, подхватив баян, затащил нашего Калининского маэстро в своё купе.

Спрятав его на верхней полке, я успокоил нашу руководительницу Басс:

– Музыкант на месте!

То ли она притворилась, что не видела этого явления, то ли действительно за суматохой проглядела, но эта строгая организаторша из ЦК комсомола только кивнула и продолжила подсчёт палок копчёной колбасы из сухого стратегического пайка.

Впоследствии Валерий Андреевич дал ей кликуху "Басовая чувиха" и мы за глаза так и звали её.

Ночью от очередного толчка поезда Валерий Андреевич слетел с полки и уселся на, стоящую на столике, пустую бутылку из-под минералки.

– Где я? – спросил он, дико озираясь и выдёргивая бутылку.

– В поезде, Валера, в поезде.

– И куда едем?

– Туда! – махнул я рукой.

– А баян?

– Вот он.

– Порядок! – успокоился маэстро и, взобравшись обратно, тут же захрапел.

Туркестано-сибирская железнодорожная магистраль тянется и тянется от России до Китая, и первая десятидневная часть агитпоездки была по Туркестану. Это – сплошные пустыни, полупустыни и степи.

Безрадостная картина.

Для моего глаза!

Тем более что кроме весьма помпезно выстроенных, но уже облупленных фасадов вокзалов, вся остальная часть построек и жилища людей блистали вызывающей степенью убожества и нищеты. А когда в Семипалатинске Басовая только подвела нас к какому-то мемориалу и тут же, поспешно, обратно к поезду, у меня мурашки по телу забегали.

– Радиация! – почти шёпотом проговорила она на наши взрослые вопросы. – Тут рядом был ядерный полигон…

Представляете?

Мы приехали и уехали, а люди там живут и до сих пор помирают и там, и везде от лейкемии и других послерадиационных раковых удовольствий!

Но некоторых и этот пейзаж вгоняет в эйфорию и патриотическую истерику. Особенно после второго стакана водки.

Так вот, про водку!

Кроме моих театральных орликов, в вагоне были ещё и юные корреспонденты, и просто пионерские активисты. Ну, и кроме меня, Валеры и Басовой, – ещё несколько сопровождающих взрослых. И когда на станциях вагон загоняли в тупик и детишки давали для местных пионеров концертную программу, а вожатая заводила хороводы, то после этого участников операции кормили в сараеобразных столовых с глиняным полом.

Взрослых же приглашали в отдельные помещения сарая, где угощали теми же сиротскими обедами, но с водкой.

Водка была альфой и омегой местных застолий!

Доходило даже…

На одной из второстепенных станции, местный, очень боевой деятель комсомола, почти силком вытащил весь взрослый состав из вагона и, прыгая через пути, завёл в каморку, посреди которой стоял длинный деревянный плохо обструганный стол и скамейки.

Только мы зашли, как другой деятель начал, молча, вбрасывать на стол гранёные стаканы, которые, опасно спотыкаясь, скользили и останавливались прямо напротив каждого гостя.