— Так точно, подтверждаю.

— Ну что ж, тогда запротоколируем вопросы и ответы. Так… А теперь распишитесь вот здесь и возвращайтесь в свою роту.

— Вы бумаженцию черкните моему командиру, что я сдал вам Фитюлина.

Расписавшись в протоколе и получив бумаженцию, Васильков козырнул Воронину и, победно взглянув на Славку, покинул землянку.

— Ну, теперь ты садись к столу, — старший лейтенант указал на табурет стоявшему до сих пор Славке. — Давай теперь с тобой побеседуем, как говорится, на коротких волнах.

Фитюлин сел и попросил разрешения закурить.

— Волнуешься? Ладно, закуривай. А теперь будто на исповеди отвечай, как ты до такой жизни докатился?

— До какой? Это вы про штрафную роту, что ли? — не понял вопроса Славка.

— Ты ваньку мне, друг ситный, не валяй. Я тебя про Красовского спрашиваю. Как ты решился стрелять в своего командира?

— Так не стрелял я в него!

— А откуда же у него две дырки в спине появились? Может, нечаянно на курок нажал? Чего в атаке не бывает? — вкрадчиво спросил особист.

Такая постановка вопроса Славке явно не понравилась. Он начал терять надежду на то, что сумеет убедить этого Воронина во вздорности выдвинутого против него обвинения.

— Послушай, старший лейтенант. Если ты мне «тыкаешь», то и я с тобой на «ты» перейду. Ты за кого меня считаешь, за лопоухого фрайера, да? Чего ты мне мокруху белыми нитками шьешь?

— Вон ты как заговорил! — вскинулся Воронин. — Только я тебе не портной, чтобы нитками шить. И считаю я тебя за того, кто ты есть на самом деле.

— Ну, хулиган я, хулиган! С ползункового возраста драться начал. Только на «мокруху» никогда не ходил. Даже перочинного ножа с собой от соблазна не брал. А тут, на фронте, чтобы своего же товарища?! Не буду я отвечать на твои вопросы. Пиши сам что хочешь на меня!

— Смотри-ка, какой герой… — особист резко поднялся из-за стола и впился взглядом в Славкино лицо. — Имей в виду, я таких, как ты, пачками в Ленинграде сажал, когда в милиции работал. И здесь сажаю кого надо, если из нормальных воинских частей. А ты — штрафник! Тебе только один приговор может быть — высшая мера, понятно?

— Руки коротки. И над тобой начальство есть, разберется, — не сдался Фитюлин.

— Да, я только старший лейтенант по званию, но за решетку или в штрафбат могу отправить и подполковника. А ты — рядовой, да еще и штрафник.

— Да уж понятно, страшнее кошки зверя нет. Только зря ты мне это дело шьешь, старший лейтенант. Не виноват я. Воды можно попить?

Воронин разрешил. Славка налил из графина и жадно выпил две полные кружки теплой воды.

— Так что же все-таки тебя побудило стрелять в своего командира? — снова повторил вопрос Воронин.

— Зря вы время со мной теряете, — опять перешел на «вы» Фитюлин. — Пустышку тянете. Васильков с обиды на меня наплел, а вы ему верите. Трус он вонючий, а не боец. Я ему морду вчера начистил за трусость, вот он и решил отомстить, «чернуху» выдумал.

— Ну, хорошо. Расскажи мне подробнее о своих взаимоотношениях с Васильковым.

И Славка, немного успокоившись, рассказал старшему лейтенанту о том, как вчера подорвал немецкий дзот, убил двух автоматчиков и унтер-офицера, а Васильков в то время отсиживался в воронке.

— Вот я ему и врезал за трусость. Разве неправильно сделал? — спросил Фитюлин у особиста.

Тот, сосредоточенно сдвинув брови, постукивал пальцами по столу, молчал. Рассказ Славки поколебал уверенность в его виновности. Но и принять на веру все услышанное от него Воронин не мог.

На столе зазуммерил телефон. Старший лейтенант поднял трубку, долго в нее угукал и дадакал, а в заключение бодро, как и полагается образцовому офицеру, повторил переданное ему приказание.

— Есть разыскать и снять показания раненого бойца Красовского, товарищ капитан. Сегодня же этим займусь.

Положив телефонную трубку, долго молчал, потирая ладонью подбородок.

— Что, старший лейтенант, начальство требует, чтобы и Красовский подтвердил Павкину туфту против меня? — спросил Славка. — Не может Олег таким гадом оказаться, хоть и ссорились мы с ним постоянно. Только он ведь может и не знать, откуда в него шарахнули. Тогда ты меня уж наверняка в трибунал отправишь.

Особист оценивающе посмотрел на него, усмехнулся.

— Да нет, оправдаю я тебя, наверное. Командир вашей роты моему начальнику звонил. Утверждает, будто сам Красовский свидетельствует, что его немцы ранили. А до этого ротный сам же на тебя сопроводиловку написал! Вздуть бы его как следует, чтобы не путал больше. А вообще-то крупно тебе, парень, повезло, что этот Красовский живым остался и вовремя показания насчет тебя дал.

— Я ж говорю, что не может он гадом оказаться! — радостно воскликнул Славка. — Давай, отпускай меня скорее, старший лейтенант. Мне воевать надо.

— Быстрый ты очень, — усмехнулся Воронин. — Такие дела сразу не делаются. Красовского, наверное, уже в армейский госпиталь отправили. Его теперь разыскать надо, показания снять…

— И сколько же мне париться тут, пока вы свои бумажки писать будете?

— Сколько потребуется, столько и посидишь. Может, к завтрашнему дню все выяснится, а может, и нет. Ты радоваться должен, что так обошлось. Иначе горел бы синим пламенем. Словом, идем, я запру тебя в нашу предвариловку.

Славка, смирившись с обстоятельствами, не спорил. По пути к соседней землянке, которую охранял чернявый сержант, он благодарил про себя Олега за то, что тот, даже раненный, сумел выручить его из беды. Напрасно он привязывался к Олегу по каждому пустяку. Красовский на поверку оказался надежным товарищем, не затаил злобу и не воспользовался удобным случаем, чтобы отомстить своему обидчику.

Уже перед тем как запереть дверь совершенно темной, без окон и отдушин землянки, в которой Фитюлину предстояло дожидаться своего освобождения, Воронин задержался:

— Да, вот еще что. Вы можете подать мне заявление на умышленную клевету бойца Василькова против вас. Мы привлечем его к ответственности.

— Не буду я ничего писать, — хмуро ответил Славка. — Вернусь во взвод, сам с ним разберусь. У меня от трусости и подлости хорошее народное средство имеется. В момент вылечу, — он потряс своим здоровенным кулаком.

— Ну-ну. Только опять к нам не попадите, — усмехнулся особист.

Последний день сентября 1942 года в Приладожье выдался солнечным и по-летнему теплым. Передний край захваченного в районе Московской Дубровки плацдарма отодвинулся от берега Невы на четыре километра. Ожесточеннее бои не прекращались даже ночью. Пленные гитлеровцы утверждали, что в глубине их обороны находятся три сильнейшие артиллерийские группировки, пристрелявшие все, что есть не только на плацдарме, но и на правом берегу реки.

Обе стороны несли большие потери. На плацдарм непрерывно под жестоким огнем и бомбежками противника переправлялись все новые подразделения, пушки, легкие танки. Те, кому удавалось благополучно преодолеть реку, спешно двигались туда, где решалась судьба Синявинской наступательной операции.

В тот день на плацдарм высаживались сибиряки, переправленные минувшей ночью через Ладогу с Большой земли. Молодые, крепкие парни с любопытством и тревогой посматривали на раненых, группами и по одиночке бредущих им навстречу.

— Как там дела, братки, на передовой? С волховчанами еще не встретились?

Раненые, как правило, отмалчивались: им было не до разговоров. Лишь изредка кто-нибудь взмахивал рукой или приспособленной вместо костыля палкой: вон она, передовая. А как дела там — придете, увидите сами.

Ковылял, опираясь на суковатую палку, и второй номер ПТР из колобовского взвода Юрий Шустряков.

— Юрок! Братишка! — закричал вдруг проходивший мимо него заросший щетиной боец.

Юра не сразу узнал его. Лишь когда тот раскинул руки с намерением обнять его, признал пропавшего три дня назад Павку.

— А ну, не подходи ко мне, сука! — даже отступил от него Шустряков и замахнулся палкой.

Да ты что, Юрок, не признал, что ли? Это же я — Павка!

— Тебе и говорю, паскуда. Я тебя в упор знать не хочу.

— Ты меня не паскудь, сморчок! А то не посмотрю на твою палку да так врежу… — шагнул к Юре обозлившийся Васильков.

Слабосильный Шустряков никогда не был драчуном. Но минувшие четверо суток почти непрерывного жестокого боя вселили в него уверенность в своих силах. Пройдя через огненный ад, он не мог теперь смотреть без ненависти и омерзения на неожиданно вставшего на его пути труса и дезертира.

— Вот тебе за сморчка, гад! — опустил Юра свою палку на вжавшуюся голову Василькова. — А это тебе, иуда, за Славку, которого ты оклеветал! А это за то, что в кустах, клоп поганый, отсиживался, когда ребята себя не жалели! Где трое суток болтался, шкура? Говори или сейчас сдам куда надо!

Возле них, пытаясь разобраться в происходящем, остановились несколько раненых и струсивший Васильков, прикрывая голову руками, слезливо залебезил:

— Да ты что, Юрок! Ты же не знаешь ничего. Меня особист все это время не отпускал. Хочешь, документ покажу.

— Врешь, дешевка. Чего ему тебя держать было… Ты же на Славку наклепал, а не на себя.

— Как свидетеля продержал трое суток. Век свободы не видать, если не так! Ты же не знаешь ничего, а кричишь. Гошка Серебряков, а не я ротному на Фитюлина указал. А я, наоборот, все эти трое суток за Славку мазу держал, как меня не мытарили…

— Брешешь ты все. При чем тут Гошка, если ты при ребятах на Славку указал, — упорствовал Юра.

— Так ошибся я там. В атаке разве разберешься… Зато у особистов железно за Славку стоял и выручил.

— Почему же тогда один идешь, если, как говоришь, выручил его?

От страха за себя трусы становятся находчивыми. Мгновенно сориентировался и Васильков.

— Завтра Фитюлин вернется, так мне Воронин сказал. Какие-то бумаги там надо еще оформить. Ты мне лучше скажи, где наша рота находится, а то спрашиваю всех и никто не знает.