Перед позициями роты по-прежнему было спокойно, разве что через пустынное ранее поле теперь открыто спешили на помощь своим прорвавшимся подразделениям одиночные немецкие танки и группы автоматчиков. Однако путь их пролегал вне досягаемости прицельного и эффективного огня, поэтому Колобов запретил попусту накликать на себя беду и тратить боеприпасы. Немцы же, со своей стороны, словно забыли о его роте, не замечали ее. Отрезав от основных сил не представляющее для них серьезной опасности подразделение, они могли теперь позволить себе не спешить с его уничтожением.
Еще засветло Николай вместе с замполитом обошел занятые ротой позиции. Подходил к бойцам, заговаривал с ними, стараясь уловить их душевный настрой. Люди понимали серьезность сложившейся ситуации, были собранны и деловиты. Встретив в траншее Фитюлина, лейтенант остановился:
— Ну, что скажешь, земляк?
— Что тут говорить, товарищ лейтенант? Похоже, фрицы решили нас на завтрак оставить. Значит, нам надо будет им хорошенько «гутен морген» сказать, так, чтобы потом помирать не обидно было.
Николай внимательно оглядел стоявших поблизости бойцов.
— Жаль, видно, ошибся я в тебе, когда взвод доверил. Понадеялся на твое дальневосточное происхождение.
— Это почему же, товарищ комроты? Труса я, вроде, никогда не праздновал, — обиделся Фитюлин.
— Потому что помереть — большой храбрости и умения не требуется. От нас с тобой другого ждут: чтобы немцы помирали, а не мы. В землю их класть нужно, захватчиков поганых, а не самим ложиться.
— Так я разве возражаю против такого расклада, товарищ лейтенант? Ни-ни… Только, судя по всему, бой нам необычный предстоит. Вот я и настроил себя так, чтобы не юлить, когда жарко придется, не сдрейфить в неподходящую минуту.
— Тут ты прав, — посерьезнел Колобов. — Нам с тобой, если доведется, на глазах у людей умирать надо будет, потому как без вести пропадать нельзя. Сам понимаешь. Не имеем права.
— Это вы в самую точку, товарищ комроты. Памяти друзей-штрафников, в землю полегших, нам марать никак нельзя. Будем считать, что мы тут Новый пятачок держать станем.
— Вот это — другой разговор, а то научился у фрицев разные «гутен морген» говорить, — скупо улыбнулся Николай и дружески хлопнул Славку по плечу.
В самом центре Нового пятачка уцелела большая, на целый взвод землянка. Рядом с ней высилась могучая сосна с расщепленным снарядом стволом. Даже в безветренную погоду она натужно скрипела на морозе, словно силилась заглушить доносившиеся из землянки стоны раненых. Сосна эта, конечно же, хороший ориентир для вражеских артиллеристов и ее надо будет срубить, когда стемнеет.
Спустившись по ступенькам под двойной бревенчатый накат, Колобов с трудом рассмотрел в полутьме торчавшие в проходе ноги в сапогах и валенках. Смутными пятнами серели лица лежавших и сидевших здесь бойцов. Большинство из них было из переставшей существовать роты Дудко. Незнакомый пожилой солдат умело бинтовал раненому оголенную ногу.
— Тяжелых много? — спросил Николай.
— Почитай, боле половины будет, — тихо ответил добровольный медик. — Всех-то их тут десятка три наберется, а бинтов мало, йоду совсем нет. Нательные рубахи, которые почище, рвем на полосы.
— Все, что в роте найдется, прикажу нести сюда. Что-то я вас в своей роте не видел.
— Так я из восьмой, товарищ лейтенант. Вот довелось у вас приютиться.
— «Довелось»… Это ж надо додуматься: на танки с одними автоматами подняться…
— А нам что думать? — раздраженно откликнулся из сумрака землячки невидимый обладатель хрипловатого голоса. — Это вам, командирам, право думать дано, а нам — прикажут и на шило полезешь.
Колобов, не ответив, вышел из землянки, присел на ступеньку у входа. Горькая, но справедливая реплика раненого задела его за живое. Он уже привык к тому, что война каждую минуту пожирала людей, да и сама человеческая жизнь, казалось, теряла обычную свою цену, определялась лишь мерой ущерба, нанесенного врагу. И тем не менее Николай понимал, что даже тут, на фронте, самое дорогое — это жизнь человека. Тот, кто переступал через это понятие, забывал об этом, сам терял свою цену, вызывал презрение окружающих и, может быть, становился в тягость сам себе. Чувство такого презрения Колобов сейчас испытывал к Дудко, бывшему своему товарищу и сослуживцу.
— Наверху пока все спокойно, — сказал он громко в темноту землянки. — Ну, а если что, ходячие пусть удерживают вход. Сверху вас не достанут. Кто не может встать, передайте ходячим гранаты и патроны. Сейчас распоряжусь насчет бинтов и йода.
За железнодорожной насыпью, в самом поселке, рвались тяжелые снаряды. Это били по немцам орудия Волховского фронта. Его штурмовые подразделения тоже чуть ли не с утра топтались на месте, километрах в полутора — двух с восточной стороны поселка. Видно, и там противнику удалось остановить наше наступление.
Два дня назад Николай прочитал в попавшей на передовую армейской газете, что ошеломленные неожиданным и мощным ударом советских войск гитлеровцы из последних сил сдерживают неудержимо рвущиеся навстречу друг другу части Ленинградского и Волховского фронтов. «Черт их знает. Может быть, оно все и так, но сколько же у них этих самых последних сил?» — думал он, торопливо шагая к захваченному днем с помощью танкистов просторному доту. Гарнизон, защищавший его, сбежал, боясь оказаться в тылу наступавшего полка, и роте этот дот достался совершенно целым с тремя крупнокалиберными пулеметами и большим запасом патронов. Как сказали Колобову, здесь вместе с пулеметчиками устроился сержант Никонов — приданный роте корректировщик, которого ему нужно было срочно разыскать.
Войдя в помещение, он увидел сидевших в центре у маленькой печурки четверых бойцов. Еще двое стояли у амбразур, наблюдая за противником. У самой стены склонился над картой прижившийся у них за эти дни Никонов.
Заметив вошедшего командира роты, сидевшие вокруг печурки бойцы дружно поднялись. Николай успел отметить про себя, что среди них нет ни одного «старика».
— Сидите. Как тут у вас?
— Нормально, товарищ лейтенант, — ответил за всех белобрысый и широкоскулый боец. — Немец нам все в полном порядке оставил. Аккуратный народ. Так что — тепло, светло и мухи не кусают.
— Как с боеприпасами?
— Нормально, — опять ответил белобрысый, бывший тут, видимо, за старшего. — Часов на шесть хорошего боя. Больше нам вряд ли и потребуется. Вы как считаете, товарищ лейтенант?
— На войне закон — надеяться на лучшее и готовиться к худшему, — усмехнулся немудреной солдатской хитрости Колобов. — Так что патроны попусту не жгите. И передайте Козлову, пусть выделит вам еще двух автоматчиков с гранатами для наружной охраны. Саша! — окликнул он корректировщика. — У тебя рация в порядке?
— В полном ажуре, товарищ комроты. Только темно уже, целей не видно. До утра надо подождать.
— С целями мы подождем. Сейчас мне с командиром полка нужно связаться.
— Так у меня же связь только с моим командиром батареи, больше ни с кем.
— Вот и передашь ему что нужно, а он свяжется с командиром полка.
— Можно, наверное, — заинтересованно согласился сержант. — А что надо передать?
Вырвав из записной книжки чистый лист, Николай быстро составил текст радиограммы и, вручая его Никонову, сказал:
— Ответ принесешь ко мне на НП. И заодно прихватывай с собой все свое хозяйство. Ты мне под рукой нужен.
Сержанту совсем не улыбалось покидать на ночь глядя уютный и теплый дот.
— Я хотел с местностью отсюда освоиться. Видите, на сетку ориентиры наношу. Как считаете, они с какой стороны попрут на нас утром?
— С любой могут и даже со всех разом. Так что связывайся со своим комбатом и с ответом командира полка — сразу ко мне. С НП обзор лучше, там все нанесешь. Или вот что, включай свою рацию и радируй при мне. Вместе потом на НП пойдем.
— Нет, товарищ лейтенант, — засмеялся Никонов. — Сразу не получится. Мне надо еще текст зашифровать, потом ответ расшифровать. Открытым текстом теперь нельзя.
Заговорщицки подмигнув прислушивавшимся к их разговору пулеметчикам, Саша про себя стал читать текст радиограммы: «Сообщает Двадцатый. С остатками от хозяйства Девятнадцатого оказался в окружении противника. Боеприпасов на три-четыре часа боя. Много тяжелораненых. Медикаментов и квалифицированной медицинской помощи нет. Занял круговую оборону в квадрате сорок семь-двенадцать. Связи с батальоном нет. Жду ваших указаний».
Полковник Шерстнев вернулся из штаба дивизии мрачным и раздраженным. Ему крепко досталось от Симоняка за утерянные позиции третьего и частично первого батальона. Полк хоть и сумел остановить немецкие танки и пехоту, бросив в бой все имевшиеся резервы, но вернуть утраченное не смог, не хватило сил. На завтра пополнение твердо не обещано, а полку опять продолжать наступление. От батальона Пугачева фактически осталась одна неполная рота, которую комбат, пусть с потерями, но сумел-таки вывести из-под флангового удара.
Роту вывел, а две потерял! И захваченные днем позиции не удержал из-за преступной расхлябанности своего ротного командира. Разве он, Шерстнев, не указывал лично Пугачеву на недопустимость поведения этого Дудко? Почему же командир батальона не поставил перед ним с должной настойчивостью вопрос о его смещении с должности? С этого пьяного «героя» уже не спросишь, но что теперь делать с Пугачевым?
Полковника Шерстнева сослуживцы считали строгим и требовательным командиром. Молчаливый, сдержанный в проявлениях своих чувств, он держал подчиненных на дистанции официальных отношений. В то же время солдаты любили и уважали его: говорили, он умеет беречь людей.
А что значит на войне «беречь людей»? Ведь их не спрячешь и не уведешь туда, где не стреляют и не бомбят. Нет у него такой власти. Суровый солдатский долг требует обратного. Лично для него беречь людей — значит всего-навсего не подвергать их бессмысленной опасности.