Часть вторая

В тот же день, потолкавшись среди пестрого лагерного люда, Сушко узнал, что все оказавшиеся здесь подлежат спецпроверке. В такие лагеря собирают всех, кто был в немецком тылу и перешел фронт не в составе части или не имеет документов. Относительно времени пребывания в них говорили по-разному: одни уверяли, что все это займет несколько дней или недель (на фронте не ждут!), другие доказывали, что это тянется месяцами, третьи утверждали, что будешь сидеть до тех пор, пока освободят ту местность, где был в оккупации. Сушко стало также известно, что этот лагерь сортировочный, а проверку проходят в других, специальных лагерях.

Заключение сломило Алексея: он пал духом, замкнулся в себе, часами лежал на нарах или сидел в укромном месте, снедаемый горестными думами. Он уже не думал о задании, не пытался даже поговорить об этом с каким-нибудь начальством, потому что в таком сборище людей добиться чего-либо было невозможно. До последнего момента его не покидало убеждение в том, что все случившееся с ним — обычное недоразумение. Он обвинял в дурацкой сверхбдительности всех: начальника госпиталя, майора, служившего на пересыльном пункте, наконец, сержанта-конвоира. И только теперь, послушав немало историй, подобных своей собственной, понял, что дело обстоит куда сложнее. Все больше напрашивался вывод, что поводом для заключения в лагерь служил сам факт пребывания в плену или на оккупированной территории.

«В чем все-таки дело? — размышлял Алексей. — Неужели среди нашего народа так много предателей, что нужно проверять каждого человека? Да и как практически можно установить истину?»

Он вспомнил сорок первый год, бойцов и командиров, выходивших из многочисленных окружений и попадавших в их отряды. Среди них бывали случайные люди, пришедшие только потому, что больше идти было некуда. И все же к ним относились с большим доверием. Их проверяли просто: давали оружие и брали в бой. Долгие часы проводил Алексей в таких невеселых размышлениях. Подавленный, униженный, он тяжело переживал случившееся с ним и даже не пытался ни с кем сблизиться.

А жизнь в лагере — странная, непонятная, невообразимая — шла своим чередом. Люди о чем-то часами спорили, тайком поигрывали в карты, что-то покупали, продавали из-под полы. Словом, вели себя совсем не так, как должны были, по мнению Алексея, вести себя в подобных случаях. «Почему они так спокойно все это переносят? Почему не протестуют? Неужели это их не оскорбляет? А может, они все виноваты?»

Временами, пробуждаясь от душевного оцепенения, он присматривался к людям. Из пестрой мозаики лиц ему скоро запомнилось одно: сухощавое, мускулистое, с большим крючковатым носом и коротенькой трубкой во рту. Нос, чуть свернутый набок, казалось, постоянно заглядывал в трубку, пытаясь увидеть, не осталось ли там хоть немного табаку. Но она почти всегда пустовала и сердито сипела. Ее владелец ходил в кирзовых сапогах и стареньком тулупчике нараспашку, под которым была видна гимнастерка с тремя дырочками на красных петлицах. Невысокий, плотный, с широченной грудью и большими волосатыми руками, он был очень силен и, видимо, принадлежал к кадровым военным.

Алексей часто видел, как он подолгу сидел возле курящей компании, дожидаясь, когда кто-нибудь намеревался бросить окурок. В такой момент длинноносый молча толкал курившего и протягивал руку. Отказывали редко. Обычно куривший сначала недоуменно смотрел на пальцы, сложенные характерным жестом курильщика, а потом молча совал окурок. Длинноносый вдавливал его большим пальцем в трубку прямо с бумагой и затягивался. И снова сидел молча или переходил к другой группе.

Однажды он подсел к Алексею, примостившись на солнышке у стены барака. Зная его повадки, Алексей подал кисет. Он не спеша набил трубку и глубоко вдохнул дым.

— Табачок что надо. Давно сидишь?

— Недавно.

Длинноносый снова затянулся и тоненькой струйкой долго выпускал дым.

— Оно и видно: табачок еще сохранился. А я скоро месяц. Совсем прожился.

— Что так? Говорят, тут не засиживаются.

— Черт его знает! Сунули и забыли. Как тебе это нравится? — спросил он.

Алексей не ответил.

— То-то и оно… — огорченно протянул длинноносый и замолчал. Его трубка теперь не сипела, а чуть потрескивала и весело курилась голубым дымком.

— Спасибо за табачок, — поднялся он.

— А кисет? — спросил Алексей.

Длинноносый, словно не слыша, тронулся было прочь. Тогда Алексей приподнялся и сильно дернул его за тулупчик сзади. Тот грузно плюхнулся на землю.

— Кисет, говоришь? Пожалуйста, — и он протянул Алексею кисет.

— Не люблю таких штучек.

— Не обижайся: без курева — прямо уши пухнут. Продай немножко, — попросил он.

— У самого мало.

— Мало так мало. И на том спасибо. — И он ушел.

Вскоре Алексей снова встретился с длинноносым. В тот день он подошел к одной из групп, где что-то доказывал бородатый высокий мужчина в черном демисезонном пальто, подпоясанном узким ремешком.

— Не могут тут нас долго держать, — услышал Алексей, — смысла нет: на фронте сейчас каждый человек дорог. После Сталинграда немцы долго не задержатся, успевай только догонять.

Изможденный светловолосый человек, тоже в гражданской одежде, возразил ему:

— Сталинград — это Сталинград. Но бежать немцы пока еще не собираются. Воевать они умеют, тут еще не один Сталинград потребуется.

— Типичная политическая незрелость! — вспыхнул бородатый. — Да будет тебе известно, что немцы никогда не умели воевать. Их еще Александр Невский бивал! А Суворов? А Брусилов? Они сильны своим генералитетом, а солдат у них жидковат против русского Ивана. Это из истории хорошо известно.

— На кой ляд мне твоя история, — взбунтовался светловолосый, — когда я на собственной шкуре знаю, умеют или не умеют. Да и с чем Иван воевать будет? С винтовкой и шашкой против самолетов и танков? Видел я, как в сорок первом кавалерия против танков ходила. Что от нее осталось?

— Знаю. Но это не дает тебе права утверждать, что немцы непобедимы.

— Хитро, борода, выворачиваешь, — вмешался один из слушателей.

— А я и не утверждаю, — возразил светловолосый. — Но и ты нас не утешай тем, что Суворов немца бил. Суворова давно нет. Мы с тобой — есть. Вот нам-то его и бить! А то — Суворов!

— Да пойми ты… Разве наши не знали, что немцы строят самолеты и танки?.. Знали, но дело в том, что их пока у нас еще мало.

— Ну а если знали, так почему ж не строили? Видно, на лихую тачанку надеялись! Вон послушай, — указал светловолосый на репродуктор, висевший на столбе, — каждый день поют: «И линкоры пойдут, и пехота пойдет, и помчатся лихие тачанки!».

— Но в свое время нашему народу ясно сказали: нападение было неожиданным, отмобилизоваться мы не успели…

— Слушай, ты кем был в армии? — прервал его светловолосый.

Бородатый на секунду опешил, потом с раздражением сказал:

— Какое это имеет значение?

— А такое, что я б тебя к солдатам на версту не подпустил. Талдычишь одно и то же, дальше газеты ничего не видишь, а свой-то умишко… — и светловолосый выразительно повертел пальцем у лба.

— Кто бы ни был, — с обидой отбивался бородатый, — но пораженческой пропагандой никогда не занимался…

— Как же ты сюда попал? Политически зрелый, сознательный — и вдруг здесь вместе с нами, серыми, — опять вмешался один из слушателей.

— У меня хоть гимнастерка да штаны форменные остались, — распахнул пальто светловолосый, — а ты, наверное, и подштанники армейские выбросил…

— Дак они ж полные были, — бросил кто-то из окружавших. В громком хохоте потонули последние слова бородатого. Он пытался еще что-то доказывать.

Алексей, стоявший рядом, хотел было вмешаться, но тут кто-то потянул его за рукав. Он оглянулся и увидел длинноносого. Он тянул его в сторону и говорил:

— Брось эту хренословию слушать. Ты ж не знаешь, что они за люди. Давай лучше закурим.

Они отошли в сторону. Алексей достал щепотку табаку и высыпал в огромную ладонь длинноносого.

— Хе-хе, запомнил науку! — засмеялся тот и стал набивать трубку. — Теперь этих стратегов развелось, как вшей в кожухе. Посади хоть одного в Генштаб, так немцы сразу наложат в штаны.

Алексей улыбнулся и спросил:

— Не интересуешься?

— А зачем? Тут в каждой кучке до драки спорят. Виноватого все ищут. А толку что?

— Теперь только и остается спорить, — ответил Алексей. — Делать-то нечего.

Мы ведь теперь вроде находимся в политическом карантине: не заболел ли ты чумой предательства? Вот такие бородатые доктора и выявляют, — и длинноносый кивнул в сторону споривших.

— Это ты уж, пожалуй, загнул, — ответил Алексей. — Люди просто говорят то, что думают.

— И я о том же. Они беседуют, а рядом какой-нибудь тип стоит да все запоминает. А потом этих спорщиков в известном месте и прижмут: «А вы такое вот говорили?». Я уж, брат, ученый. Теперь молчу. Сволочей у нас еще порядочно.

— А мне-то почему говоришь? Не боишься?

— Нет, — ответил длинноносый. — Ты еще зеленый. Только не унывай, а то целыми днями сидишь, чуть ли не слезы льешь. Привыкай, тут тоже люди, правда разные, но люди.

Они разговорились, познакомились. Его собеседник оказался кадровым военным, бывшим командиром стрелковой роты и назвался Костей Шубиным. Когда-то он носил три кубика, попал под Киевом в окружение, скитался почти год на оккупированной территории, пока наконец пробрался к своим.

Так Алексей познакомился с человеком, надолго ставшим ему попутчиком и другом.

А часа через два они уже стояли перед воротами нового лагеря, расположенного далеко за городом. Несколько обшарпанных приземистых бараков, отрезанных от всего мира двумя рядами колючей проволоки, одиноко чернели в поле. И только километрах в двух виднелись трубы завода.

Как только колонна остановилась перед воротами, с той стороны проволоки начали собираться люди.