Часть третья

Дня через три арестованных неожиданно выпустили. Шубин полагал, что в их досрочном освобождении сыграла роль предстоящая отправка, слухи о которой вдруг распространились по лагерю. Но Валентин, поразмыслив, увидел причину в другом. Ему вспомнилась последняя беседа с начальником, его рука, опустившаяся на плечо, «право и лево», которое действительно было «у него в кармане», и улыбнулся. «Хитер мужик! Значит, он понял, что такое Беда? Нет, не такой уж он сатрап, как кажется! Но, наверное, все-таки боялся, что я с Бедой по-своему разделаюсь?» И чтобы не подводить Голдобина, Валентин решил не только не трогать Беду, но даже Алексею не сказал ни слова.

Слухи об отправке вскоре подтвердились. Однажды рано утром всех построили с вещами во дворе. Вышел Голдобин, Непряхин, писаря — и началась длительная процедура. Черный прямоугольник строя посреди двора постепенно терял очертания, уменьшался, по мере того как Непряхин звонким голосом вызывал подлежащих отправке.

Те, чьи фамилии называли, радостно выкрикивали «я» и отходили в сторону. Там стояли без строя, курили, смеялись; чувствовалось — были рады-радешеньки. И хотя никто не знал, что ждало их впереди, но все верили, что обязательно что-то новое.

И может, вместо долгожданной отправки на фронт будут еще лагеря, допросы, бессонные ночи. Но все же выйти за проволоку — даже под конвоем — это уже было событием.

Когда все сто пятьдесят человек были отобраны, пересчитаны и проверены, раздалась команда к выходу. За воротами конвой еще раз пересчитал людей, прочел свой напутственный «молебен»… И наконец пошли…

Вася Чернышев, как всегда, балагурил:

— Возблагодарим капитана Голдобина, братцы, за пшеничную баланду и пойдем к другому хозяину.

— Хозяев-то хватит, — заметил Анохин. — Да только, может, Голдобин еще родным отцом покажется.

— А что, ребята, мужик он не вредный. Дай бог всякому на его-то должности, — усмехнулся своим мыслям Валентин.

— Вишь, как он тебе понравился, пока в карцере сидел. — сказал Костров. — С чего бы это?

Валентин словно не слышал его слов и заговорил о другом:

— Чует мое сердце: где-то, братва, и мы понадобились. На фронт бы — самая дорогая мечта.

Алексей прислушивался одним ухом, но в разговор не встревал. Он глубоко вдыхал свежий утренний воздух, с интересом осматривался кругом. Шли полем. Давно непаханое, оно источало крепкий аромат бурьяна и цветов, еще не поблекших под солнечными лучами. Вдали стояла полупрозрачная дымка. Солнце, поднимаясь все выше, оттесняло ее с небес к земле.

Исчезли, словно провалились, лагерные бараки, остался позади завод, где они работали, и только его огромные трубы, клубившиеся серо-белым дымом, еще долго были видны. Слева и справа, прикрытые утренней дымкой, рисовались терриконы и копры шахт. Они казались заброшенными, но зоркий глаз, всмотревшись, мог заметить, как иногда вверх по склону ползла маленькая точка — вагонетка с породой. Добравшись до вершины, она останавливалась и так же медленно возвращалась обратно. Со стороны невидимого города доносились гудки паровозов, а по всему полю размашисто шагали длинноногие опоры высоковольтных линий. Кое-где попадались небольшие участки картофеля, гороха или ржи, которая уже желтела и наливала колос. От полей веяло тонким ароматом земли-кормилицы, нежным, приятным, знакомым еще с детства.

Часа через два они подошли к какой-то шахте. Из-за высокого забора были видны крыши зданий, ажурные фермы копра с огромными колесами наверху. Террикона не было, вероятно, шахту не успели ввести в строй. Возвышаясь над забором, на одинаковом расстоянии друг от друга стояли сторожевые вышки с часовыми на них.

Когда закончилась обычная церемония приема и новички заняли места на расшатанных нарах-вагонках, Алексей и Валентин пошли знакомиться с новым лагерем. Огромная территория бывшей шахты была заставлена деревянными бараками, в которых когда-то, наверное, жили строители, а теперь помещались подследственные офицеры.

Это было необыкновенно пестрое сборище характеров, лиц, костюмов, какая-то вольница, изолированная от остального мира трехметровым забором и колючей проволокой.

Алексей, разглядывая людей, говорил:

— Ну прямо орда какая-то…

— А присмотрись к ним, — говорил Бухаров, — они же как на вокзале: ждут звонка к поезду…

— Неужели все офицеры? Несколько тысяч. И все изменники? Как же так?! А ведь там, на фронте, они позарез нужны. Если каждому хоть взвод дать, на армию хватит. А?

— Зачем же взвод? Винтовку — и то дивизия.

Бухаров, однако, не догадывался, насколько его слова близки к истине. Дня через три прибыла комиссия, отбиравшая пополнение в части.

Один за другим подследственные проходили перед врачами. Те наскоро их ощупывали, выслушивали и коротко говорили:

— Годен!

В отдельной комнате, куда потом попадали, сидел сухой подтянутый майор с двумя орденами Красного Знамени на аккуратной гимнастерке.

Он, взглянув на Алексея, коротко бросил:

— В стрелковую роту!

— Товарищ майор, я когда-то служил в артиллерии, — начал было Алексей.

— А теперь послужишь в пехоте. Следующий!

— Нас вместе, товарищ майор, — попросил стоявший сзади Бухаров.

— Где служил раньше?

— В пехоте.

— В стрелковую роту, — согласился майор. — Следующий!

Вася Чернышев тоже попытался заявить о своей профессии.

— Я летчик, товарищ майор.

— Забудь! Тут одна пехота.

— Тогда вместе вот с ними, — улыбнулся Вася.

Когда вышли из барака, Алексей спросил Валентина:

— Ты ж сапер…

— Э, Леша, разница не велика. Эта пехота, сдается мне, будет особенная…

К вечеру тысячу с лишним человек, прошедших комиссию, построили во дворе. Вышел тот самый майор, который распределял прибывших по ротам. Только теперь Алексей заметил, что его аккуратно разглаженный левый рукав заправлен под широкий офицерский ремень. «Без руки, а остался в строю…» — с уважением подумал он.

Майор говорил:

— Гитлеровские захватчики бегут на запад. Враг будет непременно разбит. Час окончательной победы над ним приближают миллионы советских людей самоотверженным трудом в тылу и героическими подвигами на фронте. Настал и ваш черед влиться в славные ряды защитников Родины, искупить перед ней свою вину.

Алексей слушал майора, и чувство глубокой радости охватывало его: кончены все мучения, допросы, подозрения. Он снова будет на фронте, он снова такой же человек, как все! Правда, когда майор упомянул об искуплении вины, Алексей толкнул Бухарова:

— О какой вине он говорит?

— Помолчи, слушай дальше…

Майор между тем продолжал:

— Командование поручило мне сформировать ваш батальон, который после кратковременного обучения поступит в распоряжение командующего фронтом. Сейчас вы оставите лагерь и направитесь к месту дислокации части. Поздравляю вас с возвращением в ряды защитников Родимы и желаю успехов на фронте.

Закончив речь, майор что-то сказал стоявшим возле него офицерам и направился к воротам. Один из них, оставшийся перед строем, скомандовал:

— См-ирна-а! Напра-ава! Шагом марш!

Шаркая ногами, колонна без видимого порядка направилась к воротам. Вот их открыли. На дороге Алексей увидел черную эмку, в которую садился однорукий майор и другие офицеры. Алексей вертел головой в поисках конвойных, но рядом их не было.

Колонна, поднимая пыль, вытягивалась на дорогу и покидала лагерь. Алексей все еще ждал, что вот-вот раздастся команда «Стой» и их окружат знакомые фигуры с винтовками. Но время шло, а команды никто не подавал. Колонна все дальше уходила в поле, сплачивалась, подтягивалась, тверже становился ее шаг.

Алексей на секунду закрыл глаза и вдруг почувствовал, что идет уже в строю солдат. Не было больше толпы, не было бородатых, оборванных картежников, а были бойцы, защитники Отечества.

Сзади кто-то громко крикнул:

— Запевай!..

И тут же взвился молодой сильный голос:

Сначала эта старая песня показалась Алексею совсем некстати. Но тут же подумал, что вряд ли какая другая так подошла бы к их теперешнему душевному состоянию, как эта.

2-й отдельный штурмовой батальон — так называлась часть, куда прибыли освобожденные подследственные. Но по извечной у русского человека привычке — всему новому давать свое название — батальон между собой называли 2-й офицерский штрафной батальон. И в этом была доля правды. В нем не было ни одного рядового, который бы раньше не носил офицерского звания, а штрафным он именовался потому, что все эти люди должны были кровью искупить свою вину пребывание в плену или на оккупированной территории.

Помытые, одетые в новенькую солдатскую форму и ботинки с обмотками, многие, по их мнению, выглядели теперь смешно. Но так казалось тем, кто видел в офицерской форме только красивую одежду. Для гражданского населения, как, впрочем, и для высшего начальства, они ничем не отличались от тех миллионов простых солдат, которые лежали в окопах, ходили в атаки, дрались насмерть.

Впрочем, было одно различие, незаметное для непосвященных. Оно состояло в том, что такой рядовой по боевому опыту, «пониманию маневра», стоял выше обыкновенного солдата. Его не надо было учить тактическим приемам боя, на овладение которыми новобранцы тратят месяцы, ему не надо было осваивать материальную часть, приемы стрельбы и многое другое, потому что он делал то, чему когда-то учил своих солдат.

К тому же для них сзади не было земли. И хотя никто никогда даже не напоминал об этом, все прекрасно знали и понимали, что плакатный призыв «Ни шагу назад!» приобретал для них буквальный смысл.

У вчерашних офицеров не было только достаточно сноровки и выносливости. Вот почему все дни напролет от подъема до отбоя были заполнены занятиями по тактике, физической подготовке, стрельбе, штыковому бою. Свободного времени не было ни минуты. После вечерней поверки люди едва добирались до палаток и засыпали до утра как убитые, если их не поднимали еще и ночью. Но постепенно они втягивались в эту тяжелую, но в общем-то знакомую жизнь. Вскоре им самим стало заметно, как батальон обретал слаженность хорошего механизма, накапливал ударную силу.