— Молодцы! — восторженно заговорил Шапиро. — Это мне нравится. Настоящее соцсоревнование.

Я решил, что Шапиро глубоко прав: социалистическое соревнование наиболее необходимо между смершевцами.

После обеда — отдых. Это единственное время, когда никто не работает. Оно неприкосновенно и в пражских условиях. Я тоже решил отдохнуть.

Не прошло и десяти минут, как необычный шум заставил меня выйти во двор.

На бетонированном дворе лежал человек. Господи! Ведь это Рафальский! Это он! Нет никаких сомнений. Сколько раз я видел его в Николаевской церкви. Я всегда любовался его благообразием: белыми волосами, белой бородой, умным и выразительным лицом.

— Умирает, — проговорил майор Надворный.

— Ну и черт с ним, — отозвался майор Попов. — Одним белобандитом меньше.

Я смотрел на залитое кровью лицо, на мозги, смешанные с пылью.

Лубянка! Зачем ездить в Москву смотреть на Лубянку? Она здесь.

Бедный старик! Коварное время обмануло его, вернее, примирило с большевизмом. У времени есть это неприятное свойство. И вот, Лубянка нашла этого благообразного старичка в Праге.

Лубянка в Праге, в Стжешовицах, на Делостжелецкой улице, в доме № 11.

Какое проклятье довлеет над нашим народом? Неужели он больше виновен перед Богом, чем другие народы? Почему русский народ страдает больше, чем все остальные? Ведь любой другой народ грешит перед лицом Господним не меньше, а наказаний несет меньше! Пути Твои, Господи, неисповедимы…

Мозги, смешанные с пылью, на этом холодном бетоне! За что? За то, что этот старик когда-то родился дворянином? А может быть, за то, что любил свободу и во имя этой свободы предпочел жить вне Советского Союза. Во имя свободы он и бросился со второго этажа…

Кровь! Кровь! Кровь!

Она у нас в подвалах, она у нас по комнатам, она у нас на дворе. Мы — чекисты! Без крови нам жить нельзя. Это наша стихия.

Иоанн Грозный выкорчевывал измену. Для этого ему нужны были опричники! Но что опричники по сравнению с чекистами? Маленькая и невинная свора собак, не больше.

Мы не носим ни собачьих голов, ни метел. Нам хватает наганов. Управляет нами не Грозный Иоанн, а «мудрый» Сталин.

Бойцы завернули тело Рафальского в одеяло и куда-то унесли.

— Пойдем, Коля!

— Куда?

— В лагерь на Смихов.

— Зачем?

— Как зачем? Там полно шпионов.

Шпионы! Кто же из нас не шпион? Если считать шпионом каждого, кто не коммунист, тогда капитан Шапиро, бесспорно, прав.

— Поедем, капитан.

Лагерь военнопленных находился в здании какой-то школы, около смиховского пивоваренного завода.

Снова проверка документов, допросы, вербовка агентуры.

В шесть часов вечера мы возвратились в Стжешовице с арестованным эсесовским генералом.

Я вышел из машины. Бойцы увели эсесовца.

Подъехала автомашина капитана Шибайлова.

— Здорово, Коля! — Шибайлов улыбался. Его пухлое розовое лицо выражало удовлетворение только что исполненной работой.

— Узнаешь?

Я посмотрел в сторону грузного монсиньора, выходящего из машины.

— Волошин?

— Да, он самый. Ваш бывший президент.

Старик Волошин как-то растерянно посмотрел в мою сторону. Навряд ли он даже видел меня. Взор его блуждал…

Я знаю, что он всегда был лишь игрушкой в руках более хитрых и сильных. Эти более хитрые и сильные ускользают от чекистов, но Волошина они оставили рассчитываться.

— Куда смотришь, поп? На небо? Поздно, поздно! Нужно было раньше Богу молиться, а не политикой заниматься.

Волошин слушал Шибайлова как-то безучастно.

— Ну, валяй, валяй вот с этим бойцом в подвал. Живее!

Волошин заторопился. Он как будто еще не верил, что его арестовали.

— Садись, Коля. Поедем на квартиру к эсесовскому генералу.

— Да, да. Поедем.

Шофер завел машину.

— Куда?

— Под Градчаны.

Я взглянул в сторону удаляющегося Волошина. Боец толкнул его в спину прикладом.

Эсесовский генерал жил богато. Ковры, великолепная мебель, картины, библиотека.

Два часа мы рылись в вещах генерала. Нигде никаких документов.

Шапиро взял флакон одеколона.

— Пригодится! Пошли!

— Куда? — спросил шофер. Это было единственное известное ему русское слово.

— На Бендову улицу.

Я вспомнил про Бендову улицу. Там наша конспиративная квартира. Какой-то русский эмигрант будет передавать нам секретные сведения.

В 11 часов ночи мы возвратились в дом № 11 на Делостжелецкой улице. Быстро поужинали и принялись за работу.

— Товарищ младший лейтенант! К майору Надворному.

Я медленно поднимался по ступенькам. Конец… Наверное, майор поймал кого-нибудь из моих друзей. Иначе быть не может. Зачем я нужен майору Надворному?… Засыпали меня…

— Садитесь!

Отлегло. Майор был приветлив, улыбался.

— Я вам прочту акт о самоубийстве Рафальского. Вы подпишете в качестве свидетеля…

Выяснилось следующее: по поручению полковника Козакевича майор Надворный должен был допросить Рафальского. Во время допроса майор вышел в коридор приказать дежурному принести воды.

Арестованный Рафальский воспользовался случаем: открыл окно и прыгнул вниз, на бетонированный двор. Арестованный Рафальский разбил себе голову, сломал правую руку. Через десять минут после случившегося — умер…

Я подписал.

— Спасибо! До свидания!..

Капитан Шапиро допрашивал эсесовского генерала. Я переводил его личные документы.

— Товарищ младший лейтенант! К капитану Степанову, — доложил связной.

— Передайте капитану Степанову, что я занят.

— Есть. Передать, что вы заняты.

Связной ушел.

На улице гудели моторы. Кто-то приезжал, кто-то уезжал. Я бросил удостоверение генерала и зашагал по комнате.

Если все затянется надолго, я сойду с ума. Бежать? Можно. Но я должен непременно заехать в Мукачево. Там у меня целый ряд документов.

В комнату вошел капитан Шибайлов.

— Коля, на минутку… Я арестовал одного чеха, очень подозрительного. Его жена живет на другой квартире. Нужно узнать адрес.

Я спустился с капитаном в подвал.

— Дежурный, вызовите Скживанека.

Открылась дверь. В темном подвале жались друг к другу арестованные. Их было так много, что не было места сидеть. Они стояли.

— Скживанек!

— Зде.

— Выходи!

Капитан записал адрес жены Скживанека…

Я возвратился к себе в комнату.

Капитан Шибайлов поехал арестовывать жену Скживанека.

В три часа ночи я решил все бросить и лечь. Не могу больше! Нет сил! Все мне кажется таким странным и непонятным, словно я не в реальной действительности, а в кошмарном кровавом сне.

Раздеться… Зачем? Все равно легче не станет.

Внизу в подвалах стоят арестованные. На улицах гудят моторы. Кто-то ругается. На дворе, в пыли, лежит Рафальский. Мозги, смешанные с пылью.

— Ты, генерал, не ври! — допрашивает Шапиро эсесовца.

А теперь бьет его… Все ерунда.

Но мозги, смешанные с пылью, — не ерунда. Нет, это результат человеческого мракобесия. Кого обвинять? Некого! Себя? За что? За то, что родился? Но я в этом не виноват.

Спать надо! Философия всегда доводит до чертиков. Кому вообще нужна философия? Смершевцам? Зачем? Они великолепно обходятся и без нее…

Шапиро — подлец. Знает, что я спать хочу. Так нет чтоб работать потише, — орет как сумасшедший. Да ведь он и есть сумасшедший. Все мы сумасшедшие. Кто из нас может улыбнуться чистосердечно, как улыбаются дети? Никто… Что я хотел вспомнить?.. Да! Я подписал акт о самоубийстве Рафальского. Прочь все мысли! Прочь, прочь! Три часа ночи. Что делать, как уснуть?

— Du bist kein General, du bist подлец…

Шапиро не только подлец, но и хам. Если он не жалеет меня, то хоть бы пожалел себя. Ведь ночь, глубокая ночь! Спать надо… Что делает Волошин? Богу молится? Поздно.

Смерть… Кровь… Мозги, смешанные с пылью…

Сегодня 14-е мая. Полный расцвет весны. Я рад, что капитан Шапиро «плюнул» на работу и занялся грабежом. Как все просто в наших условиях! Все двери открыты. Никто не решается рта открыть, чтобы сказать слово протеста.

НКВД. Чехи боятся чекистов больше, чем гестаповцев в свое время.

В течение трех дней их отношение к русским переменилось на все сто процентов. Уже не кричат «наздар».

У подполковника Шабалина 10 чемоданов разных ценных вещей. Капитан Миллер «переплюнул» всех — у него 15 чемоданов.

Шапиро «приобрел» аккордеон «Höhner». Шибайлов хвастается двумя фотоаппаратами «Лейка». Гречин собирает «коллекцию» ручных часов. Попов грабит, но, как всегда во всем, очень осторожно и тайно.

Козакевич надел на себя хороший костюм какого-то арестованного товарища министра и ходит в нем.

— Шибайлова ожидает выговор, — обратился ко мне Шапиро.

— За что?

— Не поймал Власова. Ездил в Пильзен — тоже без результата. Мне кажется, что Власова скрывают американцы.

Шапиро вышел из машины.

— Я только загляну в одну лавку.

Едва он отошел несколько шагов в сторону, я почувствовал на спину чью-то руку.

Смотрю — Лиза Л.

Шапиро может возвратиться каждую минуту. Он знает, что я никогда не был в Праге. Составляя свою автобиографию в Мукачеве, я написал, что за всю жизнь, помимо пределов Карпатской Руси, я был только в Будапеште.

— Здравствуй, Лиза. Извини, я не могу с тобой разговаривать. Прошу тебя, уйди… Когда-нибудь я все объясню тебе…

Лиза смутилась, покраснела и заторопилась.

Она сделала не больше пяти шагов, как вернулся Шапиро.

— Лавка закрыта… Поехали…

Шофер завел мотор.

Должно быть, я умею хорошо скрывать свои чувства, так как Шапиро ничего не заметил.

В душе же у меня была целая буря. Простая встреча с бывшей одноклассницей могла выдать меня: выяснилось бы, что я жил раньше в Праге, что я был связан с русскими эмигрантами, что я врал, что я «очень подозрительный молодой человек», контрреволюционер, шпион, изменник.

Пять минут назад расстояние между мною и смертью было меньше шага.

Интересно, какие цели преследует моя судьба? Должно быть, какие-то особенные, иначе она б не отводила от меня вот-вот неминуемую смерть.