Нет, Вере никогда не понять, почему я не женюсь на ней.

Большевики заморили в концлагерях тысячи наших невинных людей. Что бы они сделали со мной, если бы узнали, кто я такой? Правда, мало данных, что они докопаются до истины, — у меня партизанское удостоверение и рекомендации от видных коммунистов. Но могут быть случайные срывы. Вере нельзя знать, что я близок к смертельной опасности. Пусть лучше порвутся наши отношения, пусть на смену любви придет ненависть.

Борьба за Россию — не эмигрантская игра в политиков. Нет, это серьезная борьба не на жизнь, а на смерть.

Я не один. Нас много. Победит тот, кто выдержит до конца. В руках большевиков огромные средства и легионы преданных исполнителей, не знающих ни пощады, ни милости. С нами же миллионы терроризованных, обнищавших, обездоленных и обманутых простых русских людей.

Кто-то должен вести с угнетателями борьбу. Кто-то должен рисковать своей жизнью. Мне поздно отказываться от борьбы. В немецких тюрьмах СД я понял, что сильная и благоустроенная Россия не нужна иностранцам, и что они готовы на все, лишь бы растерзать, раздробить и раздавить Россию. С большевиками должны бороться сами русские, любящие и понимающие Россию.

В глазах большевиков я был бы несравненно меньшим преступником, если бы они меня поймали в форме гонвейда, с винтовкой в руках, а не таким, какой я теперь.

Вера, не понимающая всего этого, не должна из-за меня попасть им в руки. Пусть она натворит еще больше глупостей, пусть, чтобы заставить меня страдать, она изменяет мне. У меня слишком много решимости и силы, чтобы перенести все это, хотя бы и с болью в сердце.

«С каждым днем все радостнее жить». Вербую добровольцев в Красную армию.

Градоначальник Мукачева, товарищ Драгула, мною доволен. Не знаю, какими судьбами этот старый преподаватель гимназии оказался в должности градоначальника. Его замучили разные собрания. Говорить он не умеет ни по-русски, ни по-украински, ни по-местному, хотя он и не венгр.

Коммунисты, окружившие его плотной стеной, смеются над ним, Георгий С. рассказывал мне вчера интересный случай из жизни Драгулы.

— Представьте себе, в большом зале кинотеатра, в присутствии тысячи учеников, мой Драгула выступил с речью: «Вступайте в ряд Красной армии и да хранит вас Господь Бог. Хай живет компартия России, хай живет Червенна армия, хай живет товарищ… майор Сталин!» Весь зал рычал от удовольствия, а мой Драгула даже не смутился…

Мне легко работать с этим стариком, таким же далеким от понимания окружающей его действительности, как Красная Москва от мировой революции.

Завтра мне исполнится 25 лет. Нужно будет пригласить знакомых и распить с ними токайское, подарок Мишки Котрича.

Придет ли Вера? Сомневаюсь. Упрямства в ней больше, чем настоящей любви.

Я старался угодить гостям. Жаль, что не присутствовала Вера. С ней было бы веселее.

Никита М. ругал русских. С возмущением рассказывал про случай с о. Иоанном Мучичкой.

— Ты знаешь, как любил Мучичка русских во время господства венгров. Слушая его, можно было подумать, что русские не люди, а ангелы. И вот эти ангелы нагрянули ночью на Мучичку. Раздели его донага, избили до потери сознания и ушли, оставив лежать на улице. Чёрт знает, что творится вокруг.

Я рассказал своим гостям про историю с Федей: про допросы в Станиславской тюрьме, про Колыму, про голод и неслыханные условия жизни в советских концлагерях.

Гости слушали меня внимательно. Никита то и дело хмурился и качал головой.

В одиннадцать часов ночи гости мои стали расходиться. Я проводил Никиту, — с ним мне нужно было поговорить наедине.

На обратном пути, у ресторана «Звезда», я встретил Веру. Она шла под руку с полупьяным лейтенантом.

Увидев меня, она смутилась, но смущение ее быстро прошло. Поравнявшись со мною, она прошла, не ответив даже на мое приветствие. Полупьяный лейтенант навалился на нее всем телом и сыпал матерной бранью.

Мною овладело жгучее презрение и к лейтенанту, и к самому себе. Грош мне цена, а весь мир и ломаного гроша не стоит! Выпить надо, да не так, как принято в приличных домах, а по-настоящему, так, как пьют в «Короне», как пьет Андрей Горняк со своей красивой венгеркой. Я-то, дурак, молился, глядя на Верку, а этот лейтенантик через полчаса разденет ее донага… Прав Андрей Горняк. С женщинами нельзя церемониться. Какая разница между Веркой и венгеркой Андрея? Никакой. Венгерка даже во многом лучше Верки. Не притворяется, не разыгрывает святую.

Я медленно приближался к «Короне». Пьяные рожи подозрительно смотрели на меня. Запах блевотины, пота и разлитого вина перекинулся на другую сторону улицы.

Огромными усилиями воли я прогнал от себя и образ лейтенанта, раздевающего Верку, и образ красивой венгерки, плутовски оглядывающей свои жертвы.

Пусть грязные люди валяются в этих вонючих ямах. Сколько горя пришлось бы мне перенести, если б я женился на Верке. Надо благодарить судьбу, что показала мне подлинную, без маски гаденькую, подленькую Верку.

И я хорош! Столько лет возился с девчонкой и не мог разгадать ее.

Мне смертельно надоели все эти собрания, совещания, постановления, решения, резолюции, инструкции и директивы.

Погода не меняется. Дождь идет и днем и ночью. Улицы превратились в непроходимые лужи. Люди ходят сгорбленные, хмурые и молчаливые.

С приходом русских цены возросли в десять раз. Если б не рынок, полгорода погибло бы от голода. Уже в пять часов утра на базаре стоят кучки баб из соседних сел, предлагают мукачевцам молоко, яйца, сыр, сало, сливки и другие продукты сельского хозяйства. Цены ломят такие, что верить не хочется. Где только совесть у людей?

В десять часов начинается самый живой товарообмен. Голодные жители города меняют платья, ботинки, костюмы и другие вещи на продукты питания.

Лейтенант пограничных войск говорит, что точно такие же рынки и в Советской России. «Особый вид социалистической торговли» — добавляет он, двусмысленно улыбаясь.

Мне кажется, что лейтенант не любит советскую власть не потому, что она творит столько вопиющей несправедливости всем народам России, а потому, что ему «дали по шее». Когда-то он работал в НКВД. За «небольшой срыв» его перевели в пограничные войска.

Впрочем, он точно такой же, как и тысячи других советских граждан: молчаливый, осторожный в суждениях, изворотливый.

Про жизнь в Советском Союзе рассказывает в светлых красках, но, судя по его голосу и хитрой улыбке, нетрудно догадаться, что он говорит неправду. Он даже не требует, чтобы ему верили.

Вечером пришел ко мне Никита М. Его хмурый вид, ненависть в глазах и нервные движения сразу удивили меня.

— В чем дело?

Никита стал ругаться самыми постыдными словами.

— Ты пойми меня, чёрт их возьми… Эх, почему я, дурак, не остался дома!.. Изнасиловали сестру. Отца чуть не пристрелили. Мать избили прикладами…

Никита сильно волновался.

— Я, подлец, тем временем развлекался… Слушай! Пойдем в эту их распроклятую Москву и закидаем бомбами и Сталина, и компартию, и…

— Да тише ты! Рядом живет лейтенант пограничных войск.

— Чёрт с ними и с лейтенантом! Коля, пойми меня. Если бы ты знал, как мне больно. Стыд и срам на всю жизнь!..

Никита ожесточенно потряс сжатыми кулаками в воздухе.

— Это не дело, Никита. Прежде всего, в Москву ехать нельзя. Затем, тысячи людей, знающих кремлевские условия в сто раз лучше тебя, кончают застенками НКВД. Успокойся, обдумай создавшееся положение и, если у тебя не пройдет желание борьбы, — приходи ко мне. Тогда я с тобой кое о чем поговорю.

— Коля! Если бы ты знал, как я ждал русских, как любил их и как ненавижу их теперь.

— Ты не русский?

— …Русский…

— Почему же ты говоришь глупости? Ненавидеть нужно большевиков. Миллионы же русских обижены ими сильнее, чем ты.

Разговор наш затянулся часа на два. Я успокаивал Никиту, как мог.

Месть — чувство слепое. Руководствуясь только местью, можно сложить голову за пустяк.

В советских условиях с большевиками может бороться только тот, у кого уменье везде и всегда владеть своими чувствами вошло в привычку. Только холодный ум, знающий до тонкости советскую действительность, может рассчитывать на успех. Иначе, рано или поздно, дело кончается в тюрьмах НКВД. Точно так же может кончить и Никита.

Во вторник в 7 часов вечера, ко мне в комнату вошел среднего роста подполковник. Его строгое лицо, надменные, словно продуманные, движения и пристальный взгляд немного смутили меня. Где-то я его уже видел. Вспомнил. Это тот самый подполковник, который ведет пропаганду о добровольном вступлении в Красную армию. Интересно, зачем он пришел ко мне?

В дверях стоял высокий белобрысый капитан. В коридоре у стены мялись два бойца с автоматами.

— Вы будете… — и полковник назвал мою фамилию. — Одевайтесь. Пойдемте с нами.

Началось?! Глупости. Это не НКВД. Здесь что-то другое. Я вспомнил слова Андрея Горняка о загадочных военных. Возможно, что и эти… Неужели так быстро докопались до меня. Ну, да мог же быть и случайный срыв.

Бойцы шли в двух шагах за мной.

Не доходя до здания городского управления, подполковник остановился и приказал капитану «припрятать» меня.

Бойцы завели меня в темный погреб, закрыли двери и ушли.

В темноте я не мог ничего разобрать. Судя по тишине, в погребе, кроме меня, никого не было. Я нащупал какие-то доски и, чтобы ни о чем не думать, лег на них с твердым намерением уснуть.

Проснулся я ночью от сырого холода. Фосфорная стрелка моих часов показывала три часа ночи. Пожалел, что не курю, что нет при мне спичек.

Время шло мучительно медленно. Я нажал на дверь.

— Чего? — послышался сердитый голос из-за двери.

Погреб оказался небольшим. Всего пять шагов в длину и четыре в ширину. Кроме досок, сложенных в правом углу, в нем ничего не было.