1945

Вчера мы встречали Новый Год. Никаких тостов не было. Шло умопомрачительное пьянство.

Ленька напился до чертиков и всю ночь проспал на дворе. Проснувшись, начал опохмеляться. Это дело затянется у него, по меньшей мере, на два дня.

Мне жутко. Кругом нет ни одного трезвого человека.

Офицеры до сих пор не возвратились из города. Загуляли по-настоящему, с «бабами».

Больше всего меня убивает собственное бездействие. Я не нашел ни одного человека, с которым можно начать серьезные разговоры. На кой черт я только согласился на предложение капитана? В Мукачеве или Ужгороде я мог бы сделать много. Здесь же, в этом царстве пьяных, чего доброго, сам загуляю и пойду с Ленькой баб ловить.

Глупости. Баб ловить я, конечно, не пойду. Но на себя все же сержусь.

Настоящий революционер должен уметь бороться в любых условиях. Я, к сожалению, не настоящий революционер, ибо в данных условиях не нахожу никакой возможности борьбы. Единственно, что я могу делать, это приобретать себе друзей.

В 6 часов вечера наша «сбродная» рота возвратилась в «казармы». Командир приказал не расходиться. «Приехало начальство» — передавали друг другу уставшие люди. Начало смеркаться, а начальство все не появлялось.

Но вот, во двор вкатил «виллис».

— Смирно!

Наступило гробовое молчание. Из «виллиса» вышел высокого роста майор. Он медленно подошел к командиру роты и поздоровался с ним.

Я позавидовал майору. Настоящий боевой офицер. Выправка, походка, движения — все говорило в его пользу.

— Кто из вас владеет иностранными языками — три шага вперед, шагом марш!

Большая половина роты сделала три шага вперед. Командир роты смутился.

— Нет, нет! Только те, кто хорошо владеют русским языком.

Владеющих и русским и иностранными языками оказалось немного, всего пять человек, в том числе и я. Майор подходил поочередно к каждому из нас и спрашивал национальность, социальное положение родителей, профессию и знания иностранных языков.

Подошла моя очередь. Майор пристально оглядел меня с ног до головы, потом заглянул в глаза и еще раз оглядел. Мне стало противно. Не лошадь же я, чтобы меня так осматривать, хорошо еще, что не заставил рот открыть и показать зубы.

— Какими языками владеете?

— Русским, украинским, венгерским, чешским и немецким. Понимаю по-французски и по-румынски.

— Вы из Закарпатской Украины?

— Есть, товарищ майор, из Закарпатской Украины.

— Кто ваши родители?

— Крестьяне.

— Ваша профессия?

— Инженер.

Майор не сводил с меня пристального взгляда. Красивый человек этот майор. Правильные черты лица, волевой подбородок, тонкие губы, большие умные глаза, высокий лоб. Если бы не этот неприятный холодок в глазах и не эта надменность, — я был бы в восторге от майора. Но почему он подчеркивает всеми своими движениями свое превосходство, — «я, мол, особая статья, не то что вы, простые смертные».

— Так. Этого возьму, — проговорил майор, обращаясь к командиру роты. — Завтра в десять утра приеду за ним.

Ленька недоволен моим уходом. Говорит, превращусь в «штабную крысу». Предлагает распить бутылку водки.

— Кто его знает, увидимся ли еще когда-нибудь?

— Увидимся, Леня! Дорог в жизни не так много, как кажется.

Загадочный майор не выходил у меня из головы. Завтра узнаю и кто он такой, и куда меня увезет. Главное, что кончилась моя учеба и ползание по грязи.

Работа переводчика в армии не может не быть интересной. Попаду в какой-нибудь штаб, познакомлюсь поближе с советскими генералами. Они-то, наверное, думают не о бабах и водке, как Ленька! Их отношение к Сталину, к войне, к советской действительности может играть в будущем решающую роль.

Во вторник 16 января «виллис», в котором мы ехали, остановился у небольшого домика на городской площади.

Я вошел в небольшую комнату и удивился, — полно знакомых: Мефодий, Ева, Соня и другие.

Начались расспросы: откуда, куда, почему?

Оказалось, что никто ничего не знает.

Через два часа майор вызвал меня в соседнюю комнату.

— Садитесь и пишите свою автобиографию.

Я коротко изложил на бумаге, где и когда я родился, где и когда учился. Не забыл приписать о своем участии в партизанском движении.

Майору не понравилась моя лаконичностей он заставил меня писать еще раз, более подробно.

— Кто ваши родители, братья, куда вы ездили, с кем из ваших карпатских политиков встречались, в какой партии числились или косвенно принимали участие?

Я и раньше догадывался, что попал в серьезное учреждение. Чрезвычайное же любопытство майора окончательно убедило меня в этом. Не что иное, как НКВД.

Вторая моя биография успокоила майора. Он развернул перед собой специальную карту генерального штаба и, отыскав село, в котором я родился, заставил меня перечислить все соседние села. Убедившись, что не обманываю, он подал мне какую-то бумагу с венгерским текстом.

В бумаге говорилось: «Я, житель села Росвигова, подтверждаю, что у коммуниста Варги каждую среду и субботу происходят собрания…».

— Эта бумага из Кеймелгаритов, — проговорил майор. При этом он посмотрел на меня так пристально, словно хотел проникнуть в сокровеннейшие уголки моей души. — Доносчик был расстрелян…

Но я был уже равнодушен, так как майор перестал смотреть на меня и с видом удовлетворенности зашагал по комнате.

— Идите вот в ту комнату. Капитан даст вам анкеты.

Началась канитель с анкетами. Каких только вопросов в них не было! Я благодарил судьбу за то, что родился в семье крестьянина и что никаких выдающихся людей между моими родственниками не было.

В 12 часов ночи меня и еще пятерых, прошедших все испытания, посадили в открытый «газик».

— Куда едем? — спросила Ева.

— Не знаю.

«Газик» миновал Мукачево и выбрался на ужгородское шоссе. Кругом непроглядная ночь. Сырой ветер пронизывает до костей.

Ева прижалась ко мне. Чувство отвращения пробежало по всему моему телу. Про Еву ходили в Мукачеве нехорошие слухи. На вид она некрасивая: веснушчатое лицо, глупые глаза, курносая, чувственные губы. Какие побуждения заставили ее записаться в переводчицы? Скорее всего — жажда новых впечатлений. В армии много интересных мужчин и спрос на женщин большой.

Другое дело — Соня! Она хорошенькая, милая, скромная. Тяжело будет ей переносить солдатскую грубость.

Утром, в десять часов, майор собрал нас и отвел в левое крыло здания. По всем коридорам шныряли, как муравьи в муравейнике, щегольски одетые капитаны, майоры и подполковники. Все они с подозрением смотрели на нас, но никто с нами не заговаривал.

— Войдите, — обратился ко мне майор.

Я вошел в большое помещение. На паркете — персидские ковры, по сторонам — красивые шкафы для бумаг и картотек. В правом углу — массивный письменный стол.

В кожаном кресле за столом сидел полковник. Проворный следователь из уголовного розыска описал бы его так: среднего роста, полный, лицо круглое, бритая голова, серые глаза, правильной формы нос, косматые черные брови, бычья шея. Особых примет нет.

Я не следователь из уголовного розыска, и полковник произвел на меня иное впечатление. Строгие, холодные глаза, непреклонная воля и решимость во всей фигуре, быстрые движения и уверенность в себе.

Одет он был, в сравнении с офицерами, которых я видел в запасном полку, более чем хорошо. Китель, с красной окантовкой пехоты, галифе, начищенные до блеска хромовые сапоги — все было первосортного качества и пригнано по фигуре.

На стуле, перед письменным столом, сидел смуглый капитан.

— Товарищ капитан, проверьте его немецкий язык.

Голос полковника звучал твердо. Он врезался в мое сознание, как холодная сталь.

Капитан спросил меня, где я учился немецкому языку. Акцент у него был чисто русский. Убедившись, что я свободно говорю по-немецки, полковник поднялся из кресла и устремил на меня свои холодные глаза.

— В Кеймелгарито не работали?

— Нет.

Мне показалось, что он действительно читает мои мысли, так сосредоточенно смотрел он на меня. В Кеймелгарито я и в самом деле никогда не работал и потому ответил спокойно.

— Впрочем, мы узнаем… Вы, наверно, не подозреваете, в какое учреждение попали?

— Нет.

— В управление контрразведки СМЕРШ Четвертого Украинского фронта.

Произнося эти слова, полковник следил за выражением моего лица. Он, видимо, думал, что чрезвычайно удивит меня. Я же остался спокоен. Хотел было сначала удивиться, но вовремя раздумал, — чего доброго, подумает, что мне раньше было известно про СМЕРШ.

— Запомните, что СМЕРШ значит — смерть шпионам!

В последние слова полковник вложил всю силу своей огромной воли. Я не только понял, — я ощутил это всеми фибрами души.

Майор заставил меня подписать в трех экземплярах бумагу, примерно такого содержания: «Обещаю, что нигде и никогда, даже под угрозой смертной казни, о работе своей в Управлении контрразведки СМЕРШ Четвертого Украинского фронта говорить не буду. Мне известно, что в противном случае я подвергнусь строгому взысканию вплоть до высшей меры наказания — расстрела».

— Если вы убежите от нас в какое-либо иностранное государство, одна из этих бумаг с вашей подписью будет доставлена контрразведке приютившего вас государства. Этого будет достаточно, чтобы вас там пустили в расход…

Я поблагодарил майора за отеческое предостережение. В душе я с нетерпением ждал конца всем этим запугиваниям, но, увы, пришлось пройти еще одно испытание.

Фотограф, безобразнейший сержант с глазами уголовника, снял меня в профиль. Огромной лапищей он поворачивал мою голову то справа налево, то слева направо. Я начал злиться. Что же это такое, наконец?

Отдел кадров определил меня на должность переводчика в третье отделение второго отдела.

Товарищ Колышкин, заведующий складами комендатуры, выдал мне офицерское обмундирование.