Сементов отчетливо видел эту борьбу Зыбкова с мешками. Но сознанию трудно было уловить движения аэростата, совершавшиеся с молниеносной скоростью. Сементов давно уже, как казалось ему, понял тщетность попыток освободить гайдроп, и мозг его резала мысль: «срубить гайдроп». Но тут же он понял и то, что эта мысль нелепа потому, что в корзине нечего было и думать найти топор. Руки его сами потянулись к разрывной вожже. Обдирая кожу рук, он всею тяжестью своего тела повис на разрывной и с отчаянием тянул неподдающуюся веревку. Вися на этой веревке, с телом, придавленным к борту корзины навалившейся кучей вещей, он видел, как Зыбков сделал несколько судорожных усилий, чтобы снова попасть в корзину, и исчез за бортом.

Сементов что-то хотел крикнуть, но сам не услышал своего крика. Новым ударом его оторвало от разрывной вожжи и, ловя воздух руками, он покатился в корзине, больно ударившись грудью о что-то твердое. Перед глазами его танцовали приборы, мелькая в темноте фосфоресцирующими циферблатами. Ударяясь головой о борта, Сементов не мог уже понять, где низ и где верх. По хрусту корзины он только понял, что ее снова швырнуло на деревья. Это было последним, что он успел сообразить. В следующий миг он почувствовал, что быстро летит вниз, в зияющую под ним черную пропасть.

Освободившись от экипажа, аэростат отчаянно рванулся и, оставив половину гайдропа, ракетой взмыл вверх, сразу исчезнув в темной мути облаков.

Прошла целая вечность — или не прошло и минуты? — этого не мог сказать ни Сементов, ни Зыбков. Они лежали на расстоянии десяти метров один от другого, не видя друг друга. У Сементова сильно ломило бок. Зыбков лежал — оглушенный падением.

Сементов не мог пошевельнуться. Впечатление падения в бездонную пропасть было настолько сильным, что он не отдавал себе вполне ясного отчета в том, что с ним произошло. Окруженный холодным влажным песком, он видел над собой лишь стену темных деревьев, гневно гудевших вершинами под напором трепавшего их вихря. Он попробовал подняться, но ноги провалились во что-то податливое и попали в ледяную воду. Он попробовал перешагнуть на какое-то возвышение, но и там сейчас же провалился почти до пояса, опять попав ногами в холодную воду. Еще раз возобновил попытку выбраться на бугор у корней темневшего рядом ствола, но бугор подался под тяжестью его тела. Руками он уперся в рассыпчатый холодный песок и тут только понял, что это снег.

Тогда, осторожно подвигаясь, он подобрался к самому дереву и, сделав углубление в сугробе, сел. Сделав несколько движений руками и ногами, точно желая убедиться в том, что он цел, Сементов крикнул.

Слабый человеческий крик утонул в шуме гневного леса, и из темноты не пришло никакого ответа. Подождав и прислушавшись, он крикнул еще раз. Теперь совсем близко от себя он услышал слабый ответный крик.

У Зыбкова так ломило голову, что он не сразу мог понять, что раздавшийся неподалеку крик — это зов Сементова, и ответил лишь на второй крик. Но двигаться ему не хотелось — и кричать самому тоже не хотелось. Когда Сементов крикнул опять, он позвал его к себе.

Перекликаясь на каждом шагу, Сементов ощупью пошел к товарищу. Снег оказался глубоким. Местами под ним были лужи воды. Потратив много времени на преодоление десяти метров, отделявших его от Зыбкова, Сементов устал и почувствовал, что промокшие ноги совершенно окоченели.

Так они сидели и совещались. Трудно было охватить положение. Ревущая темнота леса давила на их потрясенное сознание и не давала собраться с мыслями. Не сразу был понят трагизм утраты аэростата со всем содержимым корзины. Запасы пищи, берданка, патроны — все это исчезло бесследно. Освидетельствовав карманы, Зыбков обнаружил в них осколки коньячной бутылки, о которые и порезал тут же себе руки. Спичек не оказалось ни у того, ни у другого — остались в резиновом мешке на борту аэростата. Мысль об отсутствии спичек особенно резнула.

Становилось холодно. Возбуждение падало, с ним уходило и тепло. Озноб начинал проникать в тело. Решили итти, хотя бы для того, чтобы согреться. Пошли, натыкаясь на стволы, проваливаясь в сугробы снега. Ветви кустарника упирались прямо в лицо, раздирая кожу и заставляя поминутно закрывать глаза и отдергивать голову.

Скоро они убедились в том, что итти совершенно немыслимо, и решили переждать до утра, поднимаясь для движения только тогда, когда чувствовали сильный озноб. Промежутки отдыха делались все более короткими, и, наконец, не будучи более в силах сидеть, они все время держались на ногах, сами не зная, подвигаются ли они вперед или кружат на месте.

Когда между вершинами деревьев чернильная темнота сменилась серой мутью, они пошли уже более уверенно, избегая столкновения со стволами и не давая ветвям беспрестанно бить по лицу. В просветах стволов им почудилась полянка, и вдали за этой полянкой маячила большая темная масса. В один голос они закричали:

— Аэростат! — и спотыкаясь, падая на каждом шагу, бросились к опушке леса. Тратя последние силы, прибежали к опушке и увидели, что, вместо полянки, перед ними — глубокая пропасть, белеющая снегом. Никакого аэростата ни здесь, ни по ту сторону пропасти не было. Изнеможенные и разочарованные, они упали на снег. Под влиянием видения, в них снова воскресли надежды на красное вино, ветчину и сало, на шоколад и хлеб, и сразу все это снова рухнуло — на этот раз уже без надежды возврата. А самое главное — нет ни ружья, с которым каждый патрон мог сулить сытную пищу, ни спичек, обеспечивающих жаркое пламя костра и уютный свет в ночных лабиринтах жуткого леса…

Все направления были одинаково безнадежными или одинаково сулили спасение. Пошли вдоль края пропасти. Пошли туда, где им мерещились люди, тепло и жизнь. Но ветви и снежные завалы крепко держали неожиданных гостей и не пускали их туда, куда тянул инстинкт.

Раннее северное утро не изменило картины. Все та же пропасть тянулась на их пути, говоря о том, что они не вольны выбирать даже направление своего движения. Подчиняясь воле гор, в беспорядке нагромоздивших обрывы и заваленные Снегом пропасти, блуждая между неохватными стволами лесных великанов, провели они весь этот день.

Пустота в желудках давала себя чувствовать. Это не был еще настоящий голод, когда человек готов жевать все, что могут смалывать зубы. Пока еще они только для того, чтобы отвлечь внимание, жевали хвойные веточки, отбивая горечью игол позыв к еде.

Вдруг оба замерли на месте, неожиданно увидев первое живое существо за весь день — серую белку, сидевшую спокойно на высоком суке. Не спуская с нее глаз и точно постепенно врастая в землю, Зыбков приник к земле и поднял палку валежника. Медленно, едва заметно заводя ее за спину, он нацелился и швырнул в белку. Палка ударила по суку, на котором сидела белка, и зверек, перевернувшись в воздухе, полетел вниз. Но, еще не достигнув земли, он уцепился за широкую ветвь и исчез в раскидистой зелени огромной сосны. Первая охота окончилась неудачей…

На этом же месте их застала ночь. Пренебрегая болью в руках, обдирая их в кровь, они наломали сосновых ветвей и сделали себе постель на снегу. Тесно прижавшись друг к другу, заснули. Но сон был недолог. Промокшая обувь делалась железной и, как тисками, сжимала их. Нужно было вставать и итти, чтобы размять замерзающую обувь и чтобы немного согреться. Так же, как в прошлую ночь, они брели без всякого направления, не зная, продвигаются ли вперед или топчутся на месте.