Хотя вины за собой она не чувствовала, ведь наживались они с Марком на людях, мало думающих о заботах трудящихся.

Даже взять эти меха, что какая-нибудь Манька, работающая на фабрике, думает о собольей шубе или шапке из горностая.

Если они с Марком и щипали этих ворюг и великих коммунистов, так поделом, совесть её не мучила.

Времянка, как ни странно встретила её жилым запахом, надо было только слегка протопить печь, наверное, здесь ночевала прибывшая на похороны папы Лида.

Проснулась Фрося от характерных звуков на улице и сразу же догадалась, подруге было очень плохо, её рвало, выворачивая всю душу наизнанку.

Быстро натянула на себя вчерашние шаровары с футболкой и поспешила во двор.

Аглая стояла у изгороди, согнувшись в три погибели и с надрывом отдавала выпитое, и съеденное накануне.

Фрося набрала в кружку студёной воды и подошла к растерзанной подруге:

— Попей Глашенька, попей водички, я тебе сейчас куриного бульончика разогрею, потом сходим в баньку, попаримся, поболтаем, поплачем, только давай пить пока больше не будем, к чему травить зря кишки, горю этим не поможешь.

Аглая стуча зубами о край кружки, жадно попила:

— Фрось, ты надолго ко мне?

— Сколько надо, столько и буду.

— Там же у тебя Сёмка остался и твой несравненный любовник.

— Ну, Сёмка у меня парень с детства самостоятельный, в заботе не нуждается, плохих дел он сторонится, друзья у него сплошь из благополучных семей, да я их толком и не знаю, потому что табунами ходят, а девчонки и при мне не стесняются с ним в его комнате закрываться.

— Так я смотрю, он от папашки своего не далеко ушёл, по тому тоже бабы млели.

— Тут, ты и меня в их числе можешь помянуть.

— О, ты совсем другая статья, ты его любовь последняя, а может быть единственная.

— Ах, Аглашка, Аглашка, а ведь как его, я никого на свете не любила, а любви то той было, раз, два и обчёлся.

— Ну, а что про своего любовничка нынешнего ничего не говоришь?

— Так, нет его уже со мной, весь вышел.

— Не поняла, расскажешь, только попозже, очень голова трещит и в внутри муторно.

— Так, идём, нагрею тебе бульончика, ты похлебай, а я пока баньку раскочегарю, пора мне тебя в людской вид приводить.

— Фроська, оставь ты меня в покое, для чего мне этот вид, если я на людей смотреть не могу.

— Ладно, и об этом поговорим тоже попозже, а пока, на, хлебай.

— Фрось налей стопарик, башка гудит так, что можно свихнуться.

— Нет, нет, после стопарика в парилке можешь и окочуриться.

Вот тебе бульон и наяривай.

Аглая поела горячий бульон, Фрося выпила кружку чаю и они подались, к этому времени разогретую баню.

Женщины сидели на полке, предаваясь удовольствию от пара и запаха шедшего от деревянной обшивки и дубовых веников.

Фрося поминутно подливала и подливала водички на раскалённые камни и от них с шипением подымался пар, обжигая голову и тело.

— Ну, угомонись ты подруга, а то спалишь нам последние мозги, расскажи, наконец, что у тебя с твоим полюбовничком.

— Был Аглашенька любовник и весь вышел, он в ближайшее время сбежит из нашей страны, потому что его обложил ОБХСС.

Бежит, как ты сама понимаешь, со своей семейкой.

— А, что ты теперь без него будешь делать и, куда теперь девать эти меха, что лежат у меня на шкафу, с собой что ли заберёшь, когда будешь возвращаться?

— Ни в коем случае, ведь и я скоро буду под колпаком у органов, кто знает, может они уже сейчас мной заинтересовались.

— Фросенька, а ведь правда, твой Маричек улизнёт и могут взяться за тебя.

— Могут, могут, меня и Марк перед расставанием, и Андрей по дороге стращали, так, что меха эти надо сбыть в другом месте.

Ах, за это не переживай подруга, пусть не наварим, как в Москве, но наше не пропадёт.

— Да, плевать мне на все эти меха, заработок и прочее, никакие денежки мне Колю не вернут, и, что я с ними здесь в Таёжном делать буду понятия не имею.

Для прозябания в нашем посёлке, у меня этих деньжат до смерти хватит, а она я думаю уж не за горами, скоро сдохну здесь с тоски.

Напаренные и посвежевшие женщины, наконец, вышли из бани.

Подойдя к дому, они увидели, сидящего на крыльце в накинутой на плечи брезентовой куртке Николая задумчивого Андрея.

В одной руке у него дымилась чашка с кофе, в другой сигарета.

— А мой Коленька, как кинул курить после войны, так ни разу эту пакость в рот не взял, а ты, вот, Андрюша по модному травишь себя.

— Тётя Аглашенька, мой папа, после того, как уехал из Таёжного, тоже бросил курить и с концами, может и я к этому когда-нибудь приду.

— Сынок, иди попарься, пока банька не остыла, дух там славный.

— Вот-вот, сходи побейся веничком, в городе, поди, забыл, как это делается.

— Что вы, тётя Аглая, ведь я не совсем городской житель, только наездом там и бываю, а в поле по всякому мыться приходится, и в баньках по чёрному, и в горных речках со студёной водой, и просто из ведра.

Обе женщины потрепали парня по светлым всклокоченным после сна волосам и прошли в дом.

— Фрось, давай, пока мальчик попарится, нажарим яичницу с сальцем и посидим, помянём моего Коленьку, будем вспоминать сегодня о нём только хорошее, хотя плохого особо и не было, а потом про твою жизнь поговорим, про мою уже сказать больше нечего.

— Аглашенька, а, что без водки нельзя это сделать, обязательно с мутными мозгами память ворошить, а в моих в весёлых делах и трезвому не разобраться.

Лучше скажи, а в магазин тебе не надо выходить, сколько времени можно жителей посёлка без необходимых продуктов оставлять?

— Ах, подружка, я тебе не стала писать, а мне же, когда после Нового года я приехала из Москвы, окончательно дали отворот поворот.

Нюрка, которая подменяла во время моего отсутствия, подсуетилась и меня попёрли на пенсию, мне ведь уже пятьдесят шесть стукнуло.

Фрося огорчённо взглянула на подругу:

— Аглашка, а чем ты и впрямь будешь заниматься в этой глуши, может поближе к девочкам переедешь?

— Больно я им нужна, а особенно зятькам, нафик им тёща с её порядками, лучше получить денежки от неё и без её постоянного присутствия.

— Подожди подружка, я пока слабо соображаю, но что-нибудь придумаем.

— А, что думать?! Буду, как известная тебе Шурочка, после того, как её попёрли со столовки, стала самогоночку гнать и наших и заезжих мужичков спаивать.

В дом вошёл раскрасневшийся после бани Андрей.

На столе уже скворчала в сковородке пышная яичница, поблёскивая светло-коричневыми боками сала, а хозяйка ловким движением сорвав пробку, наливала в рюмки водку.

— Нет, нет тётенька, я пас, мне скоро за руль, после обеда уезжаю в свой Новосибирск, через недельку наш отряд выходит уже в поле, а надо ещё подготовиться, рассчитать маршрут и проверить снаряжение.

Тут ещё сын дяди Васи Петька подрядился доехать со мной до Иркутска, ему тоже надо ведь выходить на работу, жизнь продолжается.

— Дурачок, ты что, проделал такой длинный путь, только для того, чтобы посмотреть на пьяную бабу…

— Ну, зачем так, я приехал отдать долг светлой памяти по уважаемому мной человеку и вместе с моей обожаемой тётей Аглаей помянуть, и разделить скорбь, что я вчера уже и сделал.

— Ах, мой мальчик, как ты красиво говоришь, как я тебе благодарна за твоё чуткое сердце.

Фроська, я всегда тебе говорила, хоть он и баламут, но очень хороший парень.

Аглая не садясь, подняла рюмку, другую вставила в руку Фросе и одним махом опорожнила свою.

Её слегка передёрнула, но она, поднеся к носу кусок хлеба, стала яростно занюхивать, хрустнула солёным грибом и подхватив кусок яичницы с салом, тщательно заработала зубами.

Фрося не хотела обижать подругу, хотя утром натощак пить водку организм категорически отказывался.

Андрей улыбнулся, глядя на муки матери:

— Мамань, это тебе не коньячок вечерком под икорочку в компании крутого мужика.