Фрося резко поднялась с кресла и мрачно уставилась широко распахнутыми сапфировыми глазами на примолкшую Аглаю:

— Я постараюсь забыть эти гадкие твои слова, ты не оскорбила меня, ты плюнула мне в душу.

От кого хочешь я могла услышать подобное, но только не от тебя, кому я доверялась во всём беззаветно.

На всей необъятной земле вряд ли наберётся два десятка людей, которые знают мою историю с Анюткой и среди них была ты.

Мне очень больно осознавать, что ты так воспринимала мою дочь и заруби себе на носу, ближе и родней человека у меня не было, и нет на свете.

Я её от родной материнской груди к своей приняла, когда ей было всего два месяца и вместе со своим сыном прикладывала к своим сосцам и ценой собственной жизни провела через все годы войны, и замечу, ни где-нибудь, а под самым носом у фашистов, а ты знаешь, какое отношение у них было к евреям и к тем, кто спасал им жизнь.

Говоришь, не родная…

Я такой любви и уважения от своих сыновей никогда не имела, она с десяти где-то лет стала мне не только любящей дочерью, но и закадычной подругой, с которой я могла поделиться сокровенным, посоветоваться обо всех житейских проблемах и она до самого отъезда, могла сесть ко мне на колени и нежно прильнуть к материнской груди, как маленькая девочка…

Фрося говорила и говорила, не сводя своего кипящего взгляда с Аглаи и замолчала лишь тогда, когда хлынувшие слёзы помешали ей продолжить.

Фрося опустилась обратно в кресло и закрыла лицо руками, ей резко расхотелось выливать гнев наружу, она была опустошена.

Аглая тоже не сказала больше ни слова, развернулась и вышла из зала.

За все годы дружбы между ними, это была первая размолвка.

Безусловно, каждая высказалась откровенно.

В разговорах между ними поднимались разные темы и они никогда не стеснялись касаться личного, и порой сокровенного, по отношению к мужчинам, а в обсуждении детей, каждая из них наоборот старалась смягчить накал, если возникали с ними трения, но тут был совсем другой случай.

Наверное, всё же и между близкими людьми есть темы, которых нужно касаться весьма бережно, а не «махать топором в посудной лавке».

Каждая из них отсиделась в своём углу и поостыв, нашли в себе душевные силы встретиться глазами.

Обе старались загладить неловкость, которая возникла в их отношениях, но это у них получалось неказисто, чувствовалась натянутость в словах и поступках.

Вечером Аглая не сказав ни слова, вышла из квартиры и не вернулась ночевать.

Фрося встревожилась ни на шутку и после мучительных колебаний, всё же позвонила Лиде.

Та, подняв трубку, душевно приветствовала Фросю и закидала вопросами о детях, самочувствии, об отдыхе в Одессе и казалось конца и края не будет этим вопросам, а затем перешла к рассказам о своих детях и новой квартире.

Фрося стоически выдержала весь этот словесный поток, потому что не знала, как перейти к интересующему её вопросу, но Лида вдруг сама поинтересовалась:

— Тётенька Фрося, я совсем вам задурила голову, вы же, наверное, хотели позвать маму к телефону, правда, она уже отдыхает.

Фрося от заявления Лиды тут же успокоилась:

— Лидочка не стоит её тревожить, пусть отдыхает, у меня ничего срочного к ней нет.

На душе скребли кошки, больше всего расстраивало Фросю, то, что Аглая по-сути находилась у неё в гостях, а она своим поведением создала такую обстановку, что подруга вынуждена была покинуть её дом, но зачем она это сделала так демонстративно.

Аглая не появилась и на следующий день.

Фрося металась по квартире, вынося свою злость и отчаянье на уборку, стирку и готовку.

Хорошо, что она находясь в расстроенных чувствах, обнаружила фрукты привезённые из Одессы и так многие уже испортились, и Фрося срочно стала закатывать компоты, и варить вишнёвое варенье.

Поздним вечером уставшая и в конец расстроенная, она сидела в кресле, тупо уставившись на экран телевизора.

Из тяжёлых дум её вырвал телефонный звонок, с затеплившейся надеждой бросилась в прихожую, но это была не Аглая.

Из трубки звучал с мягким украинским выговором голос Петра Филиповича:

— Здравствуй Фрося, скажи гарна жинка, тебя не затруднит позвать к телефону Аглашечку.

— Пётр Филипович, к сожалению она в данный момент не находится в моей квартире, но я могу дать номер телефона её дочери.

— Сердэнько, нам будет неловко обсуждать некоторые вещи в присутствии её домочадцев.

У меня будет к тебе большая просьба, пусть она завтра покараулит у твоего телефона с шести до восьми вечера, сама понимаешь, дозвониться бывает не легко, вчера мне этого не удалось сделать.

— Пётр Филипович, я всё сделаю, что от меня зависит, смело звоните.

— Фросенька, пока ты не положила трубочку, у меня будет ещё одна к тебе просьба.

— Я вас слушаю, всё, что в моих силах.

— В твоих, в твоих, будь добра, впредь обращайся ко мне на ты и по имени.

Фрося рассмеялась:

— Петя, спокойной ночи, я очень рада, что ты позвонил.

Фрося положила трубку и тут же подняла, набирая номер Лиды.

И на этот раз трубку взяла дочь Аглаи.

Фрося на сей раз без лишних разговоров позвала Аглаю к телефону:

— Да, Фрося, я тебя слушаю.

В голосе подруги чувствовались нотки обиды и настороженность.

— Аглаша, я сейчас позвонила тебе, не чтобы выяснять между нами отношения и вовсе думаю это ни к чему, мы можем спокойно остаться каждая при своём мнении и в дальнейшем, больше не касаться этого вопроса.

— Ладно, проехали, а почему ты, собственно говоря, позвонила?

— Только что я разговаривала с твоим Петей…

Аглая часто задышала в трубку.

— Петя велел тебе что-нибудь мне передать?

— Нет, он хочет говорить с тобой, но не желает звонить к твоей дочери, не знаю по какой причине, возможно, стесняется пока общаться с тобой в присутствии твоих близких, но это ты сможешь выяснить в личном разговоре с ним.

Он завтра с шести до восьми вечера будет звонить на мой телефон.

— Хорошо, я приду к этому времени.

— По мне, ты, можешь придти и пораньше.

Я тут, наготовила прорву еды, а одной кусок в горло не лезет.

— Я приду к обеду, готовь бутылку, будем пить мировую.

— Приходи, будем.

После разговора с Петром и Аглаей на сердце у Фроси значительно полегчало, хотя никакой вины за собой перед подругой она не чувствовала, но намеревалась отступить, понимая, что в этом кровопролитном бою победителей не будет.

Уже давно перевалило за полдень, когда раздался звонок во входную дверь.

На пороге стояла Аглая с бутылкой армянского коньяка и тортом.

— Ты, чего подруга, сбрендила, так обычно мужики к любовницам приходят.

— Ну, у тебя на этот счёт больший опыт, чем у меня.

— А у тебя, явно, наклёвывается ситуация, когда сможешь меня догнать и перегнать.

Подруги обменялись уколами и замолчали…и вдруг не сговариваясь, кинулись друг к другу в объятия, заговорив наперебой, будто много, много лет не виделись.

Фрося ухватив Аглаю за руку потащила на кухню:

— Садись, я тебе сейчас борщика налью.

— Фросенька, я специально искала именно этот коньяк, зная, что для тебя это самый приемлемый напиток.

— Вот и наливай, мы с Марком, когда вместе выпивали, кроме него ничего себе не позволяли.

Ох, что я тебе расскажу, в последний раз, когда мы были с ним в ресторане, я так наклюкалась, что не помнила даже, как в дом попала, а утром думала, что смерть моя пришла.

Мой Сёмка так разволновался, что в страхе за здоровье матери самостоятельно позвал Марка ко мне, хотя заочно и наяву терпеть его не мог.

Фрося говорила и говорила, словно боясь, что опять повиснет тишина, а возвращаться к теме размолвки, ей страшно не хотелось.

Аглая зубами с чмоком вырвала из бутылки капроновую пробку и разлила по рюмкам коньяк.

— Помолчи парочку минут подруга.

Аглая поднялась со своей табуретки.

— Фросенька, за эти две бессонные ночи я много о чём передумала и большая часть мыслей была о нашей дружбе.