Найдя его, следователи заулыбались, предчувствуя удачу в обнаружении тайника, но после тщательного обыска их ожидало разочарование.

Они скрупулёзно облазили автомобиль, даже сиденья вытащили наружу, но результат оказался нулевым.

Мрачный майор приказал Фросе проследовать обратно в воронок:

— Вы гражданочка, рано торжествуете, всё равно мы вас выведем на чистую воду, поедем на дачу, значит, всё хранится там.

— Гражданин начальник, а кто мою машину опять приведёт в надлежащий вид?

— Гражданочка спекулянтка, когда получим распоряжение о конфискации вашего транспорта, тогда и приведём его в порядок, вам уже вряд ли когда-нибудь придётся шиковать на личном автомобиле.

Фрося вновь устроилась на заднем сиденье воронка между двумя милиционерами.

Она понимала, что торжествовать ещё пока очень рано, что их ожидает на даче трудно было даже представить.

Одно дело — получить маляву от своих блатных, добрых помощников, из которой, если честно, она мало, что поняла, а другое дело, увидеть собственными глазами, да ещё под конвоем опытных сыщиков.

Примерно через час они подъезжали к даче, сердце Фроси сжималось от предчувствия, того кошмара, что предстанет сейчас перед их взглядом, да и страшно было подумать, какая будет реакция воинственно настроенных против неё следователей.

После нескольких подсказок Фроси воронок выехал на улицу, где располагалась дача и уже издали хозяйка поняла, что её дачный домик исчез, ведь раньше ещё за сотню метров в глаза кидалась красная черепичная крыша, но она не появлялась.

Милицейская машина затормозила и внутри неё воцарилось сотрясающее воздух молчание.

На месте дачи валялись одни только головешки.

Сгорел сарайчик, где хранился всякий садовый инвентарь, инструменты и прочие вещи необходимые в подсобном хозяйстве, сгорел туалет, только одиноко торчала посреди этого пожарища обугленная печка, заваленная золой и мусором.

Фрося безусловно ожидала что-то вроде этого, но увиденное, её ошеломило — дача не подлежала восстановлению, она нуждалась в новом строительстве.

Через плечо рядом сидящего милиционера она пыталась разглядеть в каком состоянии находится приусадебный участок, но сделать это из машины было чрезвычайно сложно.

Взгляды всех присутствующих в салоне автомобиля, наконец, оторвались от созерцания пожарища и переместились на Фросю.

Майор последним, наконец, повернулся к хозяйке уже бывшей дачи:

— Гражданка Вайсвассер, как вы объясните произошедшее, может ваш сынок устроил этот спектакль под названием «загорелся Кошкин дом»?

Фрося молчала, не отводя печального взгляда от места, где когда-то был её любимый райский уголок.

Она ещё лёжа бессонными ночами на нарах, думала о том, что подозрение обязательно упадёт на Сёмку и радовалась тому, что, как удачно совпало, ведь он эту неделю был далеко от дома и дачи, пусть теперь разбираются, а она будет молчать.

Все вышли из машины, вывели и Фросю.

Она облокотилась на уцелевший забор, не пожелав приближаться к пожарищу, а издали смотрела на некоторые обугленные деревья — кто его знает, может весной некоторые из них оживут — такими мыслями она отгоняла от себя весь ужас и радость произошедшего.

С не наигранной печалью в глазах Фрося смотрела, как милицейские сапоги и ботинки отшвыривали в сторону мокрые головешки и угли, слушала, как мрачные мужчины прикидывали между собой, когда мог произойти пожар и кто мог его устроить.

Искать было негде и нечего, дача сгорела основательно.

Вокруг печи валялись осколки стекла, треснутая фаянсовая посуда и расплавленные ложки, вилки и миски.

Майор со злостью оторвал от забора штакетину и начал ей копаться в этом обугленном мусоре, но, вскоре, плюнув в сердцах, бросил это занятие и подошёл к остальным, стоявшим вместе с Фросей возле машины.

Сбегавший за это время к ближайшим соседямодин один из милиционеров, вернулся с полученными от них сведениями, что пожар приключился ночью с субботы на воскресенье прошлой недели, хозяйки на даче не было, она уже больше недели здесь не появлялась, никого подозрительного рядом не видели, да и особо это было трудно сделать, потому что в эту ночь шёл ливневый дождь.

Соседи в большинстве считали, что в эту погоду могли на дачу проникнуть бесшабашные подростки или пьяницы и случайно устроить пожар, такое иногда бывало в их дачном посёлке.

Они также заверили, что проявили гражданскую сознательность и о случившемся на следующий день сообщили по телефону в надлежащие службы милиции и пожарной охраны.

Раздосадованные милиционеры и с понурым видом Фрося вернулись в тюрьму.

Фрося вернулась в свою камеру почти под ужин.

Все обитатели уставились на неё, кто-то с удивлением, а кто-то с интересом.

Первой подбежала вездесущая Щепка:

— Привет Полячка, я думала, что тебя увели уже с концами, а тут на тебе, явилась.

Ну, что там, следаки что-нибудь накопали или всё в ажуре?

— А нечего копать и негде, милиционеры порыскали, а я подышала свежим воздухом.

— Так и надо ментярам поганым, я много слышала про Меченного, если он прописал, что кранты, то кранты, ему, что пырнуть, что грабабануть ничего не стоит.

— Щепка, давай не будем больше перетерать эту тему, себе может стать дороже.

Фрося отлично понимала, что обсуждать с кем-то произошедшее на даче в камере не стоит, любая из находящихся здесь, могла ради облегчения своей участи, спокойно сдать её, передав ценную информацию своему следователю.

Щепка уважительно посмотрела на Фросю.

— А ты, толк в тюремных порядках быстро усекла, всё кранты, тёрок больше нет.

Фрося с Настей уселись рядом на нарах вместе поужинать.

Чуткая подруга не стала ни о чём выпытывать Фросю, но та сама с печалью в голосе поведала обо всём, безусловно, не сообщая о том, что вместе с дачей сгорел страшный компромат на неё.

Лёжа в смрадном помещении камеры на своих нарах после отбоя, Фрося обычно долго не могла заснуть.

Она мысленно перебирала детали произошедшего с момента ареста, все предыдущие допросы и тщательно готовилась к следующим, выстраивая в голове линию своего поведения.

Дни потекли, выворачивая душу наизнанку своим гадким однообразием и ожиданием каких-то изменений в её судьбе, но на допросы больше пока не вызывали.

В пятницу неожиданно сообщили, что ей дали свидание с сыном.

Фросю привели в комнату для свиданий, к её большой радости без наручников.

Посреди стоял стол, а по обе его стороны два стула, намертво прикреплённых к полу, ещё один стул находился возле дверей.

Фрося села, сложив руки на коленях, но не находила им места.

Она нервно оглядывалась, то, разравнивая складки на свитере и юбке, то, поправляя волосы и заглаживла на лице заживающие царапины, и принявшие желтоватый оттенок сходящие синяки.

Наконец, в комнату завели её растерянного сына, она невольно приподнялась на стуле, чтобы прижать к груди своего мальчика.

Он тоже хотел броситься в объятия к матери, но их грозно отдёрнули:

— Не положено, займи парень, место напротив заключённой.

Приведший Сёмку милиционер, уселся на стул возле дверей и строго предупредил:

— У вас пятнадцать минут, довожу до вашего сведения, ничего друг другу не передавать, в любой момент могу остановить или прекратить разговор, если посчитаю, что он носит вредную влияющую на ход следствия информационную подоплёку.

Мать и сын уже не слышали грозного предупреждения сурового охранника, они во все глаза смотрели друг на друга.

— Мамочка, кто тебя так?

— Не обращай внимания сынок, уже почти зажило, прошла боевое крещение, участвовала в боях без правил местного значения.

— Мамуль, я в Свердловске стал чемпионом спартакиады студентов, не проучившись ещё и одного дня, а, как видишь синяков у меня нет.

— Сёмочка, у меня тоже уже заживают, а новых не предвидется.