Всё это на будущее, а пока она должна вести размеренную жизнь, не привлекая к себе пристального внимание органов правопорядка.

Даже той неволи, что она вкусила за три с половиной месяца ей вполне хватило для очистки мозгов и понимания того, что далеко не всё сходит с рук в стране советов.

Надо, как и Владу залечь на дно, но только ей для этого не обязательно бежать из Москвы, просто желательно найти спокойную работу и не светить богатством.

И тут же набежала мысль — а, кто её возьмёт сейчас на работу, ведь в январе, то есть, через месяц, ей стукнет пятьдесят пять.

Страшно даже подумать — пенсионный возраст.

Ладно, больше нет мочи оттягивать этот момент, ведь так хочется вскрыть письмо, переданное ей Владом.

У неё не было никаких сомнений, что это от Марка.

Фрося дрожащими руками развернула странный конверт без марок.

На нём не было адресов отправителя и получателя.

Она с замирающим сердцем вытащила сложенный вдвое листок, на котором аккуратным мелким почерком Марка пестрели ряды буковок:

«Здравствуй, моя любимая, милая и не забываемая женщина!

Очень, очень надеюсь, что моё письмо застанет тебя в добром здравии, настроении и в лучшем месте, чем то, в котором ты находилась до этих пор, о чём мне поведали мои друзья.

Не описать моего состояния души, когда я узнал о постигших тебя неприятностях, хотя я, конечно, о них предполагал и неоднократно тебя предупреждал, что такое может случиться.

Была болшая вероятность, что после моего отъезда, могут выйти на тебя и закрутить карусель вокруг моего незаконного бизнеса, в который частично я втянул и тебя.

Хочется думать, что ты после всех моих предупреждений побеспокоилась о своих тылах, а если они у тебя надёжны, то на тебя много не накопаешь, бог и я постарались тебя всячески огородить от жуткой трясины.

Если ты сейчас читаешь моё письмо, значит тучи миновали и над твоей головой опять светит солнышко.

Немного о себе, а потом о тебе:

На место прибыли без особых приключений.

Встретили честь по чести, но малость нагрели на бабульках, говорят взяли комиссионные.

Сама знаешь, наш мир крокодилов на сантиментах не держится, могут проглотить, так проглотят.

Мы уже шестой месяц вдыхаем воздух свободы — срок не большой, чтоб подняться на ноги, но достаточный, чтоб понять, что это будет очень трудно.

Нет, я не сделал для себя много открытий, просто лишний раз убедился в подлинности дружбы, родственных связей и своих способностей — всё это дерьмо собачье, если они не настоящие.

Сейчас живём в Бруклине.

Что тебе сказать… огромная выгребная яма с большим количеством евреев и неудачников, где каждый старается тебя облапошить и считает себя умнее других.

Беда моя в том, что только здесь я пока могу попробовать как-то развернуться, но ещё не решил, чем именно заняться: открыть ресторан, магазин, ателье мод или купить какую-нибудь развалину и сдавать коморки таким бедолагам, как сейчас являюсь сам.

Ну, а пока приобрёл по дешёвке такси и зарабатываю на хлеб насущный, кручу баранку и все эти мысли в своей не пригодившейся пока здесь никому, голове.

Тебя, конечно мало интересует моя семья, но так вкратце, чтобы ты поняла в какой атмосфере я сейчас живу: тёща пилит денно и нощно из какого рая я их вырвал и в какой ад впихнул, она ведь не хочет задумываться каким образом нам доставался тот рай.

Сонечка, как ни странно, не особо растерялась, она быстро адаптировалась к нынешним сложившимся обстоятельствам, предложила себя в какую-то русскую газетёнку и работает у них корректором, конечно за гроши, но ходит важная, как индюшка.

Девчонки быстро усваивают язык и младшая готовится поступать в следующем году в коллеж, а старшая попытается попасть в университет, есть даже шанс не на первый курс.

Папу, как не замечали раньше, так и сейчас, но без его вливаний, как и там, так и тут, моим доченькам пока не прожить.

Всё, а теперь только о тебе:

отдышись, моя миленькая, одно только меня успокаивает, что ты девочка сильная и выдержала свалившееся на тебя.

Неплохо было бы тебе сейчас смотаться в санаторий, подправить здоровье и поднять настроение.

Фросик, мой милый Фросик, привыкай жить без меня, мне без тебя плохо, очень плохо.

Пишу эти строки, а сердце кровью обливается, но разве я вправе тебя в чём-то ограничивать и в будущем упрекать.

Ты и раньше была вольная птица, а теперь и подавно.

Устраивай свою жизнь так, как у тебя это получится сделать, мне трудно писать эти строки, но если ты обретёшь сердечное счастье, то это будет для тебя наградой за все не долюбленные годы и я уже смертельно завидую тому счастливцу, на которого ты обратишь внимание.

Выкинь меня из сердца, головы и жизни, я не был достоин тебя, раз не сумел остаться с тобой или взять с собой.

Ты, мне сказала подарив на прощанье свою нежность и ласки — уходи и уходи навсегда, и я ушёл.

Не пренебрегай тем, о чём я сейчас тебе напишу, если ты воспользуешься этим моим советом, то я буду за твоё будущее спокоен.

На Арнаутской находится большое ателье мод, там заведующим обувной мастерской работает мой очень хороший друг Карпека Валерий Иванович.

В самое ближайшее время зайди к нему, это очень важно для тебя.

Вот и всё, моё солнышко, пора прощаться, не поминай меня лихом, ты ведь сама теперь понимаешь, иначе было нельзя.

Я целую тебя миллионы раз, милый мой Фросик, никогда не забуду голубой ленточки, которую много раз снимал с твоих пушистых волос!»

На кухню вбежал, вернувшийся с улицы Сёмка и застал мать стоящей у окна к нему спиной, с вздрагивающими плечами, она тихо плакала, прижав к груди промокший листок письма.

— Мамуль, опять ты из-за него страдаешь, сколько можно, он и оттуда рвёт твою душу.

— Нет, сынок, не рвёт, а лечит и думает о нашем с тобой будущем.

— Мам, хочешь почитать Анькины письма, там есть кое-что интересное.

— Нет, успею, это никуда от меня не убежит.

Лучше присядь и расскажи, почему из квартиры исчезли груша, кресло Вальдемара и твой любимый проигрыватель, а может быть и мотоцикла уже нет в гараже?

Сёмка сел на табурет напротив матери и взглянул прямо ей в глаза:

— Мам, я хотел бы этот разговор перенести на завтра, всё же у нас сегодня такой знаменательный день, но вижу, не получится.

С чего начать — с груши или Явы?

Фрося поняла, её ожидают новые потрясения.

— Начни с кресла, это, наверное, легче всего.

— Мамуль, а ведь и правда, легче всего.

Во время обыска милиционеры сломали механизм тайника и попортили во многих местах обшивку.

Я решил, пока тебя нет, от него избавиться, зачем нам этот хлам.

Мне пацаны подсказали, что есть дядька, который собирает всякую рухлядь, я ему и впихнул это кресло за четвертак. Что плохо?!

— Не знаю сынок, плохо или хорошо, но правильно сделал, иначе я бы тебе этого никогда не позволила, ведь это единственное, что у меня осталось от Вальдемара.

— Мамуль, память в голове, а здесь эта рухлядь смотрелась, как седло на корове.

— Ну-ну, так и Марк говорил, давай рассказывай о проигрывателе.

— Мам, ну, что ты спрашиваешь, разве не понимаешь, ведь всё это время, мне надо было за что-то жить.

— И посылки дорогие мне передавать.

— Ну, и посылки тоже.

— Яву тоже продал?

— Продал.

— Сынок, поверь, это сущая ерунда, справим новые, но всё же объясни, зачем тебе надо было продавать свои любимые игрушки, ведь ты получал стипендию члена сборной СССР, а это, как не крутись, четыреста рубликов…

— А тут мамочка, мы плавно переходим к пропавшей боксёрской груше.

На соревнованиях в Свердловске, они проходили, если ты помнишь, как раз в те дни, когда тебя арестовали.

Не смотря ни на что, я выступал очень хорошо и уверенно дошёл до финала.