Подошла зима, а работы так и не было, надо было на что-то решаться, и однажды вечером Фрося зашла к Вальдемару, уселась на его кровать и напрямик сказала:

— Мы дальше так жить не можем, мне надоело смотреть, сколько осталось в подвале картошки, свёклы и других овощей, отмечая с сожалением, как тают последние крохи, и отлично понимая, что их до весны всё равно не хватит. Денег у нас нет и взять неоткуда, милостыню же просить не пойдём. Дом мой в деревне три гроша не стоит, мне дороже туда ехать, чтоб продать его, а купит ли сейчас кто-то эту развалину, тоже сомневаюсь.

Всё, я приняла решение, поеду в Вильнюс, возьму с собой брошь — ту, что оставила мне Рива, — и постараюсь продать её там. Как я это сделаю, ещё не знаю, но я это сделаю, и Вы не должны этому противиться…

Во время всего запальчивого монолога невестки Вальдемар не сводил с неё взгляда, серьёзно всматриваясь в пылающие синевой глаза и зарумянившиеся от волнения щёки. В этом не было ничего удивительного, ведь она так долго не могла решиться на этот разговор… Невольно тёплая улыбка разукрасила морщинами его старческое лицо:

— Поезжай, детка, я уже сам об этом не раз думал, боюсь только отпускать тебя одну, но посвящать в это кого-либо совершенно нельзя.

Возьми эту брошь, а ещё одну царскую золотую монету, надо только придумать, куда их на тебе спрятать, время неспокойное, полно воровского люда в поездах. Найди синагогу — это еврейский молельный дом, вроде костёла, там покрутись немного, потихоньку порасспроси о предмете твоих намерений, и, думаю, у тебя хватит смекалки найти нужного человека. Я тебе уже говорил, что евреи могут обсчитать слегка, но никогда не ограбят…

На том и порешили. Фрося сообщила своей подружке Оле, что уезжает в деревню продавать дом и вернётся только через несколько дней, а пока просила помочь Вальдемару справиться с хозяйством и детьми, на что та согласилась без всяких возражений.

Перед выходом Фрося скрутила в большой узел свою шикарную косу, внутрь которой тщательно запаковала брошь, а монету, не мудрствуя лукаво, спрятала под стельку своих разбитых валенок. Выслушав последние наставления Вальдемара и расцеловав на прощание спящих деток, ночью пешком отправилась на вокзал.

На промёрзшем вокзале купила практически на последние деньги самый дешёвый билет до Вильнюса в общий вагон без спального места. Да и чего зря тратиться, ведь находиться в пути всего какие-то четыре часа… Тем не менее, ей предстояло первый раз в жизни ехать в поезде, первый раз в большой город и первый раз делать то, что никогда в жизни не делала, но с верой, что всё пройдёт благополучно.

Нельзя сказать, что Фрося со спокойной душой отправлялась в это короткое путешествие. У неё был повод волноваться, ведь она ещё ни разу не была ни в одном городе, кроме своих маленьких Постав, а тут Вильнюс — крупный центр, да ещё другая республика.

Пока она мысленно накручивала себя страхами, к платформе неожиданно, с рёвом и дыша паром, прибыл состав, и вместе с немногочисленными пассажирами молодая женщина вошла в холодный поезд.

Сидя в заставленном чемоданами, узлами и коробками тесном вагоне, она исподволь присматривалась к рядом сидящим людям, ища кого-нибудь, похожего на еврея. Кто знает, а вдруг уже сейчас повезёт, и она сможет получить нужную ей информацию о той синагоге и, чем чёрт не шутит, обретёт полезное знакомство.

Никого подходящего вблизи себя она не обнаружила и успокоилась, — будь, что будет, — и прикрыла глаза. Поезд, лязгая и дёргаясь, останавливаясь на частых остановках, ещё до света прибыл в Вильнюс. Фрося вместе с остальными сошедшими здесь пассажирами потянулась на выход. Выйдя из здания вокзала, она вдруг поняла, что совершенно не знает, что делать дальше и куда идти.

Увидев милиционера, смело подошла к нему и спросила, не знает ли он, как найти в их городе самую большую синагогу. Служивый на плохом русском языке указал, в какую сторону идти, и подозрительно посмотрел на Фросю. Ей ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ и объяснить, что хочет наняться к евреям на работу. Тот покачал головой и посочувствовал, что далековато, мол, топать, — синагога находится в старом городе, и лучше до неё доехать на автобусе или такси.

Денег на такси у Фроси не было, а автобус ещё не ходил, и она смело пошагала в своих растоптанных валенках по замёрзшему, едва просыпающемуся неизвестному городу.

Фрося быстро шла в ту сторону, которую ей указал милиционер, с уверенностью, что всё у неё получится, как надо, как они задумали с Вальдемаром. Идя по узкому тротуару, она крутила головой, обращая внимание на то, что в Вильнюсе совсем не ощущалось недавнее окончание войны.

В этом она убедилась позже ещё не раз, не увидев на улицах многочисленных безногих инвалидов на грохочущих по мостовой колясках, с уродливо подвёрнутыми под себя колошвинами от брюк. Не было и просящих милостыню слепых, трясущихся с похмелья у пивных, одноруких и одноногих, и просто контуженых с выпученными глазами и открытыми ртами с пеной на губах. Таких было много даже в их маленьких Поставах.

Просящих милостыню она всё же увидела, располагающихся на свою унизительную работу на ступеньках, ведущих к входу в костёл, в который Фрося и зашла.

Внутри величавого храма ещё никого не было. Она опустилась возле боковой загородки на колени и истово помолилась святой деве Марии, прося о помощи и поддержке в трудном её деле. Положив последний крест, вышла из костёла и зашагала дальше в нужном ей направлении.

По дороге в синагогу всё чаще стали встречаться идущие навстречу люди, и она почти у каждого спрашивала, как быстрей дойти до цели её путешествия. Но далеко не все откликались на её просьбу, брезгливо морщась, слыша русскую речь. Видя это, она перешла на польский, и стало полегче, — знавших и с удовольствием отвечающих на этом языке было гораздо больше.

Когда уже совсем рассвело, она по узким улочкам старого Вильнюса подошла к неприметному зданию, стоящему в глубине двора, это и была синагога. Еврейский молельный храм близко не напоминал католический, даже тот, что был у них в Поставах. По одному, парами и группами туда заходили люди, сплошь мужчины, в странных шапочках, а у некоторых от ушей развевались на ветру длинные кучерявые пряди волос, что даже несколько позабавило Фросю.

К этому времени она так намёрзлась, что забыла все наставления Вальдемара не спешить и приглядеться, и смело подошла к первому попавшемуся еврею:

— Скажите, уважаемый, я могу пройти внутрь вашего храма, мне очень надо поговорить с вашим священником?..

Рассерженный еврей замахал руками, забрызгал слюной и крикнул ей в лицо:

— Гей авек фун дамент а сикшэ!..

Нет, она не поняла, что ей сказал рассерженный человек, но догадалась, что хода в эту синагогу ей сейчас нет. Надо действительно походить и приглядеться, с наскоку, похоже, ничего не получится.

Прошло несколько часов, Фрося окончательно замёрзла, ходя взад-вперёд и кругами возле синагоги, хотелось очень кушать и в туалет. В скором времени наружу стали выходить евреи, шумно что-то обсуждая, смеясь и переругиваясь на непонятном для Фроси языке.

Она увидела трёх вышедших вместе мужчин, на вид весьма респектабельных, и решилась попытать своего счастья. Интуиция подсказывала ей, что эти люди будут посговорчивей. И на сей раз уже не столь решительно приблизилась к ним, попросила разрешения обратиться, от волнения путая русские, белорусские и польские слова:

— Пше прашем, панове, шановны товарыши, кали ласка, будьте добры…

Она смешалась и замолчала…

Люди, к которым она обратилась, прекратили между собой разговаривать и внимательно взглянули на молодую симпатичную женщину, стараясь понять её сбивчивую речь. И она от отчаянья вдруг решилась на то, о чём никогда и помыслить не могла:

— Вы меня простите, что я прервала ваш разговор, но здесь мне не к кому обратиться, помогите, пожалуйста. Я воспитываю девочку вашего народа, которую укрыла во время войны, и я хотела бы кое-что выяснить у вашего священника…