Она, конечно, расстраивалась, но эта критика помогала ей совершенствоваться. Она страшно не любила огород и только в силу своего покладистого характера, снисходила к этой повинности, и помогала матери справляться с огромным хозяйством. Хотя, Аня разбила личный палисадник, где она разводила редкие цветы, срезая их, со вкусом формировала красивые букеты, расставляя по вазам и бутылкам в доме.

Цветов было много, Аня иногда к воскресенью без особой радости готовила их на продажу. Зато Фрося с удовольствием их продавала на базаре и хвалила дочь, что та вносит значительную лепту в их бюджет.

Андрейка, очень отличался от старших детей, он был стройный и осанистый, в нём проглядывались благородные черты отца и миловидность матери, полностью вобрал в себя цвет её необыкновенных глаз.

Он рос мечтателем и фантазёром, и так же, как и его сестра, тоже любил читать, но его любимые книги были совершенно другого жанра. Парнишка, зачитывался приключениями и фантастикой, его часто можно было видеть с томиком Жюль Верна или Майн Рида, Фенимора Купера, Беляева и Уэльса… Андрейка часто подсаживался к деду Вальдемару, закидывал его вопросами, а тот только радостно улыбался, серьёзно объяснял малолетке непонятные для него вещи из разных аспектов жизни. А вот, домашнюю работу Андрей не только не любил, а просто ненавидел и Фросе приходилось применять наказания, лишая его любимых книг или походов с ребятами на озеро, что бы заставить помогать старшему брату.

Оба брата хорошо ладили с сестрой, а между собой не находили общего языка и только страх перед физической силой Стаса, устранял открытый конфликт, готовый перейти от бранных слов к потасовке. Аня всячески старалась сгладить острые углы, возникающие в отношениях между братьями. Она крепко любила обоих, с каждым из них находила общие интересы и главное, она очень не хотела, что бы эти распри доходили до матери. Ведь той и так было не легко управляться со всем и со всеми.

Вальдемар потихоньку сдавался набегающим годам. Фросе приходилось вызывать к нему на дом врача, потому что старик задыхался, часто жаловался на боли в сердце. У него отекали ноги, даже по двору ему теперь было тяжело передвигаться.

Он стал плохо видеть, совсем плохо слышал, теперь Андрей читал ему вслух газеты и делал это так вызывающе громко, что Стасик с Аней покрикивали на него, утверждая, что слышно даже на соседней улице, и жаловались матери, что он читает так преднамеренно, чтоб позлить окружающих.

Фрося отмахивалась от детей, она понимала, что дни Вальдемара уже сочтены, очень печалилась по этому поводу. Ей было трудно представить, как она будет жить без этого человека, являющегося ей поддержкой, а также связью с любимым. Мысль о встрече с Алесем не покидала Фросю никогда. Всё, что она делала — покупала или продавала, хвалила или наказывала детей, справляла обновки или выкидывала старьё… всё, всё мысленно обсуждалось с дорогим её сердцу человеком. Фрося памятуя о том, что её Алесь, человек образованный и разносторонний, и чтобы при встрече с ним, каким то образом, хоть немного соответствовать его уровню, пыталась читать газеты и даже книги, но усталость, накопившаяся за день, наваливалась на неё, она так и засыпала с книгой в руках, открытой на первых страницах…

Прошло полтора года с памятной поездки в Вильнюс…

И однажды Фросе пришло письмо из КГБ, так нынче называлась та серьёзная организация, которой многие и название произнести боялись вслух. Её вызывали туда официально, не объясняя причину приглашения. Фрося никому ничего об этом вызове не рассказала, а сама в назначенный день и время явилась в Комитет Безопасности, где ей выдали пропуск.

Она вновь очутилась в знакомом уже кабинете. За массивным столом сидел совсем другой человек, её доброжелателя, в лице пожилого капитана, уже не было. Это был молодой подтянутый мужчина, коротко подстриженный, чисто выбритый, на неприметном серьёзном лице выделялись пристальные бледно-голубые глаза, изучающие её недоверчивым взглядом. Он предложил Фросе присесть напротив себя на стул для посетителей и долго всматривался в лицо и фигуру молодой женщины, пока она не покраснела от смущения:

— Ну, что ж, Ефросинья Станиславовна, пришла пора нам с вами познакомиться. Тут, у нас скопилось достаточно материала, что бы покопаться в вашей биографии…

— А, что в ней такого интересного, что бы копаться?…

Перешла Фрося к защите, хотя мысленно вся похолодела.

— Не говорите, не говорите…

А потом начался настоящий допрос, вопросы просто сыпались на голову женщины, они то касались прошлого, то настоящего, то о детях, то о Вальдемаре, то вдруг о бывшем её муже, о её доходах, хозяйстве, торговле на базаре и казалось конца не будет этой словесной пытке. Фрося во время всего этого допроса боялась только, что будут вопросы связанные с её поездками в Вильнюс, она понимала, что там у неё очень слабое место, попробуй расскажи, чего ездила, куда, зачем и к кому… Но этот момент в её жизни каким-то образом не попал в досье и она вспомнила добрым словом своих советчиков Вальдемара и Рувена. Воистину, мудрые люди и неважно, что один ксёндз, а второй раввин.

Фрося уже изошла сотней потов, когда молодой человек, представившийся Владимиром Ивановичем, вдруг произнёс хмуро посмотрев на неё:

— А теперь я хотел бы спросить у вас, уважаемая, что вас связывает с заключённым, осуждённым по очень серьёзным статьям Алесем Цыбульским?…

Фрося подняла глаза на мучителя и спокойно ответила:

— Любовь…

Это слово вырвалось у Фроси непроизвольно, но если бы даже она обдумывала ответ, то не нашла бы лучшего определения. И впервые на лице следователя появилось подобие улыбки. Он развязал папку, лежащую перед ним на столе, достал оттуда письмо и протянул Фросе:

— Так вот, заключённому Алесю Цыбульскому вышло послабление за хороший труд и примерное поведение. Ему разрешена переписка с близкими людьми, одно письмо в месяц…

Неожиданно молодой следователь перешёл резко на обращение на ты:

— Ты, говоришь, что вас с ним связывает любовь, что ж, придётся поверить, хотя я не уверен, что ему там всю любилку не отбили…

И он криво усмехнулся.

— А, так, как кроме тебя у него есть только престарелый дядя, который, как я выяснил, уже не может самостоятельно передвигаться, сам читать и прочее, то я беру на себя смелость, всё же вручить это письмо тебе.

Следователь многозначительно посмотрел на взволнованную женщину и после паузы продолжил:

— Оно, собственно говоря, тебе и адресовано. Письмо открыто, я ознакомлен с содержанием, захочешь написать ответ, тоже приноси открытым и сразу предупреждаю, что тщательно его проверю, не на ошибки, а на лояльность. И, ещё, я обязан тебя уведомить об этом, твой любимый получил также право на посылку в десять килограмм один раз в пол года, но это уже твоя воля посылать её или нет. Вопросы есть?

Если у тебя вопросов нет, то у меня пока тоже, бери письмо и будь свободна…

Фрося всё простила неприятному следователю и резкий тон разговора, фамильярное обращение на ты, каверзные вопросы, даже раздевающий взгляд… — у неё в руках было письмо от Алеся.

Фрося вышла за ворота Комитета Госбезопасности, облокотилась спиной на забор и развернула долгожданное письмо. На морозном ветру оно трепетало и корчилось в руках взволнованной женщины, словно сопротивляясь открыть тайну запечатлённую в нём. Сердце гулко стучало в груди, отзываясь набатом в висках. Фрося заставила себя успокоиться, с усилием распрямила вырывающийся из рук на ветру листок, вчиталась в строки, написанные любимым человеком, от которого все эти годы разлуки ждала с нетерпением эту весточку:

«Здравствуйте, горячо любимая Фросенька, дядя и дети! Трудно передать моё волнение, когда я взялся за написание этого письма. Прошёл не один месяц и год, как мы расстались и всё это время я думал, волновался за вас, не имея ни малейшей информации о вашей жизни. Милая Фросенька, обращаюсь в первую очередь к тебе, потому, что отлично осознаю, что мой дядя, если ещё жив, к этому моменту находится в весьма преклонных годах и мне хочется верить, что ты вняла моему совету, обратилась к нему в трудный час, когда судьба нас развела на долгие годы. После того, как я отбыл…» — дальше шли слова, тщательно заштрихованные чёрными чернилами — «… за хороший труд и примерное поведение, так гласит официальная формулировка, я получил послабление и нахожусь сейчас в посёлке Таёжный, считаюсь расконвоированным на вольном поселении. Я снял комнату у одной бабки, которая взяла меня на проживание в счёт будущих заработков, но работу пока найти не могу, но очень надеюсь, что в ближайшее время смогу устроиться. Мне очень не легко писать это письмо, отлично понимая…» — и опять шли тщательно заштрихованные строки — «… теперь мне положено одно письмо в месяц и посылка в десять килограмм раз в пол года. Фросенька, мне очень неудобно обращаться к тебе с этой просьбой, зная, что на твоих руках трое детей, но если ещё есть какой-то резерв, то вышли, пожалуйста, долго хранящиеся продукты, а особенно тёплые вещи, в которых я очень нуждаюсь. Я не хочу больше возвращаться к теме посылки, поэтому только одно последнее предложение, если нет возможности собрать её, не напрягайся, я сумею обойтись, ведь до сих пор обходился. Фросенька, как бы я хотел в этом письме обласкать тебя хотя бы словами, но сдерживает мысль, что ты за эти годы могла найти себе какое-то надёжное пристанище и если так, то я ни в коем случае тебя не осуждаю, просто тихо уйду с твоей дороги. В любом случае, напиши, пожалуйста, хотя бы одно письмо, в котором опиши вкратце вашу жизнь, про моего дядю и конечно про детей, они уже такие большие. Всё же, в конце своего послания я не могу сдержать себя и не написать, что все эти годы со дня нашего с тобой расставания, я думал о тебе дни и ночи, вспоминал все наши счастливые минуты, смакуя по капельке каждый момент, проведённый нами вместе, целуя каждую клеточку твоего прекрасного тела, мысленно тону в твоих необыкновенных глазах и ощущаю невероятно сладкий вкус твоих губ. Надеюсь, что ты простишь мне эту допущенную вольность в словах, ведь это всё, чем я на сегодня владею. Моя память — мой друг и враг, в зависимости, что она мне подкидывает. Повторяюсь, но всё же скажу опять, что мне очень трудно писать это письмо, ведь пишу фактически в неизвестность и со слабой надеждой, но она всё же есть… И поэтому буду ждать с нетерпением твоего ответа. Обнимаю вас крепко, с надеждой на лучшее будущее, всегда ваш, Алесь.»