Отрицание теории и научного предвидения приводит его к по-, ниманию практики как действия на основе субъективной веры в полезность тех или иных поступков, как достижения цели на основе поисков, проб, ошибок и того относительного, частного опыта, который приобретается в процессе деятельности. Чапековскую философию этого периода очень верно определил видный чешский критик и литературовед Ф. Кс. Шальда: "Мы не знаем ничего о боге, у нас нет никакой религии, но мы делаем вид, как будто он существует, как будто мы в него верим. Мы не знаем ничего о мире и жизни нашего ближнего, они для нас непроглядная тьма и неразрешимое молчание, но мы говорим и действуем, как будто мир хорош и как будто мы его знаем а любим: может быть, позднее возникнут и вера и любовь, которые иначе должны были бы этому предшествовать…" Такая пози ция отражала мелкобуржуазную нерешительность и неспособность разобраться в противоречиях современной действительности. С присущей ему самоиронией Чапек сам сравнивал себя в одной из своих статей — с Буридановым ослом, который умирает с голоду между двумя охапками сена, не зная, какую из них выбрать. И все же он предпочитал свой скептицизм и практическую бездеятельность, полагая, что этим избегает односторонности и сохраняет за собой право на свободу критики.
Однако в начале 30-х годов, когда писатель осознал неизбежность активной борьбы в защиту демократии и гуманизма, такая подчеркнуто индивидуалистическая точка зрения уже не удовлетворяла его. Философски это осмысливается им как необходимость преодолеть субъективную ограниченность релятивизма, перекинуть мост между индивидуальным и общественным сознанием.
В 1932–1934 годы Чапек пишет философскую трилогию, состоящую из романов «Гордубал», "Метеор", "Обыкновенная жизнь", — своеобразное художественное исследование о путях человеческого познания. Романы трилогии связаны не единством героев. и действия, а единством философской проблемы. Познание субъективно и не дает достаточно полной, всеобъемлющей и достоверной картины жизни ("Гордубал"); концепция действительности зависит от познающего ("Метеор"); для того чтобы познать других, нужно познать собственное «я», так как каждый из нас таит в своей душе все те человеческие возможности, которые нашли воплощение в других людях ("Обыкновенная жизнь"), — таков ход рассуждения автора в трилогии.
Мы ясно ощущаем, что рамки релятивизма не удовлетворяют писателя и он стремится вырваться из них. Это ему удается в неоконченном романе "Жизнь и творчество композитора Фолтина" (1938), где из суммы восприятий целого ряда персонажей у читателя складывается полное представление о характере главного героя.
Творчество Чапека отражало не только его философскую эволюцию, но и противоречие между позицией Чапека-философа и Чапека-человека и художника. Последние его произведения показывают, что Чапек-демократ и антифашист, Чапек — приверженец жизненной правды в искусстве все более побеждал Чапека философа-релятивиста. "Путь от философского тезиса к жизни" — так справедливо охарактеризовал творчество писателя один из современных чешских литературоведов.
КРАКАТИТ
В 20-х годах определяющим для всего творчества писателя становится интерес к новейшим достижениям науки и техники и значению их в жизни современного человека. Как вспоминает чешский драматург Эдмонд Конрад, от Чапека то и дело можно было слышать: "Вы знаете, я теперь изучаю микрофизику, удивительно интересно!" или: "Вы знаете, я теперь изучаю биологию, — удивительно интересно!" Примечательно, что особое его внимание привлекла проблема расщепления атома — центральная научно-техническая проблема XX века. Два романа Чапека "Фабрика абсолюта" (1922) и «Кракатит» (1924), один в сатирическом, другой — в трагическом аспекте, повествуют о том, что может принести человечеству использование внутриатомной энергии. И хотя в обоих случаях сама сущность изобретения, положенного в основу сюжета, со строго научной точки зрения является фикцией, писатель обнаруживает глубокое понимание тенденций науки, а в «Кракатите» и серьезные специальные познания. Однако своеобразие общественной позиции Чапека, отражавшей протест мелкого труженика против размаха современной капиталистической промышленности, превращает эти романы не в прославление неограниченных возможностей человеческого разума, а в скептическое предостережение перед теми общественными аномалиями, которые могут быть следствием современных научных открытий.
В обеих книгах Чапеком дана острая критика капитализма, которая до сих пор не потеряла своего значения. Там же, где Чапек говорит о социализме, он воюет с ложными тенденциями в нем (анархизм, сектантство) или с теориями и взглядами, которые сам же ему приписывает.
Действие романа «Кракатит» построено на развитии конфликта между гениальным изобретателем и паразитическим обществом. Причем социальный характер этого конфликта выражен у Чапека значительно определеннее, чем, например, в «Человеке-невидимке» Герберта Уэллса. Инженер Прокоп, человек из народа, познавший ужасы империалистической войны и ненавидящий ее, противопоставлен в книге беспринципным дельцам типа Карсона и аристократической военной камарилье. Чапек показывает ожесточенную борьбу империалистических государств и монополий за обладание тайной изготовления «кракатита».
Прокоп сознает, что, оказавшись в руках хозяев современного мира, «кракатит» может стоить человечеству миллионов жизней.
Мрачная страна Балттинов и Гроттупов вырастает под пером писателя в художественный символ юнкерско-милитаристского пангерманизма. Но вместо того чтобы призывать к установлению такого общественного строя, при котором стало бы невозможным использование достижений человеческого разума в эгоистических и антигуманных целях, Чапек склонен отказаться от прогресса вообще. Стремление отдельного человека изменить существующий мир Чапек считает опасным титанизмом. Позднее, в 1937 году, он писал, что "с этим титанизмом" он "свел счеты уже в «Кракатите», герой которого находится в искушении использовать свое изобретение и захватить власть над миром". Эта тема, как, впрочем, и некоторые другие черты романа (болезненный психологизм, мотив гордости и искупляющего страдания в трактовке женских образов), сближает «Кракатит» с произведениями Достоевского.
Художественная структура «Кракатита» сложна и противоречива. По теме и жанру роман примыкает к фантастико-утопической литературе 10-20-х годов XX века (Г. Уэллс, Б. Шоу, И. Эренбург, А. Толстой, К. Краус, Б. Ибаньес, в Чехии — Шаффер, Вейсс, Ержабек, Вахек). В стилевом отношении он наиболее близок экспрессионизму с характерной для этого литературного направления обнаженностью авторской идеи, смешением сна и действительности, попытками проникнуть в подсознание, кинематографичностью развития действия, нервной, лихорадочной речью.
В «Кракатите» отразился и интерес писателя к жанрам, которые, по его мнению, пользуются наибольшей любовью простого читателя, хотя и находятся как бы на окраине литературы (сказка, детектив, бульварный роман, календари и т. д.).
Чапек утверждал, что для создания понятной и близкой народу литературы необходимо опереться на традиции этих «периферийных» жанров и поднять их до уровня подлинного современного искусства.
Такую попытку Чапек и предпринимает в романе. Отсюда сказочность в построении фабулы (Прокоп как герой народной сказки проходит через тройной круг испытаний и покоряет гордую княжну, лаборатория его таинственно переносится с места на место и т. д.), элементы детектива (похищение «кракатита» Томешом, встреча двух Карсонов) и так далее. Вместе с тем философское осмысление сказочной традиции, прозрачная символика (Вилле (нем.) — воля; Дэмон — демон; старичок с паноптикумом-миром — бог-отец), сама тема поисков человеческого идеала свидетельствуют о том, что книга была задумана как своеобразная философская поэма в прозе.