— Однако послушайте, ежели вы завкадрами! Не найдется ли у вас для него какого местечка? Он только что отучился и пока сидит на бобах, — кивает Мартин Кукучка в сторону Рене.

Антон Трнкочи, обращаясь к Рене: — Вот как! А что бы вы хотели делать?

Мартин Кукучка: — Ну, нет ли там в вашей «Тесле» места редактора заводской многотиражки? Он изучал словацкий, это дело у него пойдет как по маслу! Вы, как кадровик, должны принять его не раздумывая.

Антон Трнкочи: — Что ж, пожалуй, надо подумать! У нас многотиражкой заправляет женщина не первой молодости, разговор даже был, что не дурно бы и подыскать кого помоложе, ее на все уже не хватает. А вы правда пошли бы редактором многотиражки?

— Да, — говорит Рене, завороженный значительностью роковой минуты.

— Возьмите его! Вам, как кадровику, взять его на работу — раз плюнуть!

— Что ж, пусть подаст заявление.

— Вот, подавай заявление, и товарищ кадровик все устроит!

— Только на меня не ссылайтесь, это может навредить делу. Я, конечно, поднажму, если потребуется, но в заявлении на меня не ссылайтесь, — говорит мастер цеха заготовок Трнкочи.

— Пускай пошлет заявление в отдел кадров, а уж потом оно попадет к тебе в руки, — говорит начальник инструментального цеха Навратил.

— Вот-вот: пошлешь заявление в отдел кадров, а уж потом оно попадет к товарищу кадровику в руки! — вторит ему и Мартин Кукучка.

— Так, именно так! — кивают оба тесловца одновременно.

— Хорошо, я подам заявление, — соглашается Рене.

На горизонте появляется официант, и они поручают ему позаботиться о следующей порции горячительного. Дружба их растет на глазах. Антон Трнкочи рассказывает захватывающую историю о том, как он, участвуя в соревнованиях по бобслею, слетел с трассы, головой сломал дерево, и ни у кого не оставалось сомнений, что он уже готовый покойник. Станислав Навратил живописует сбор пожертвований, организованный коллегами Антона Трнкочи, на венок, расписывает и самое куплю венка. Вся история заканчивается воскрешением Антона Трнкочи. Рене тут же загорается желанием написать рассказ о кадровике-бобслеисте. Чувствует он себя превосходно: впервые в жизни сидит за одним столиком с кадровиком и при этом не испытывает страха. А Мартин Кукучка тем временем упорно покрикивает какому-то незнакомцу за соседним столиком: «Привет, Йозеф!» — и тем самым повергает того в глубочайшее смущение.

«К черту суеверия! — внушает себе Рене. — Встретил судьбу однажды — действуй, в другой раз можешь ее не признать, и пусть она тогда судит, как ей вздумается». Он уж давно собирался похлопотать насчет места редактора многотиражки Восточнословацкого металлургического завода, строительство которого уже идет полным ходом, — должность словно создана для него. Вот уж несколько дней, как Рене хранит в бумажнике газетную вырезку с объявлением, просто в тот вечер — в кабачке «У малых францисканцев» — он напрочь об этом забыл. Вспомнив, однако, на следующий день, он сразу же пишет туда заявление.

Но в тот самый миг, когда Рене уж было намеревался опустить конверт с заявлением в почтовый ящик на здании университета Коменского, где-то неподалеку, а точнее, у кафе «Крым», отделенного от университета лишь узкой улочкой, раздается возглас, подобный крику большой птицы:

— Царь, царь!

Итак, все ясно: где-то поблизости обретается прозаик Ван Стипхоут и Рене угодил в поле его зрения. Теперь держись, Рене! Конечно, в кармане у него есть еще две-три сотни крон, и отказать прозаику в деньгах для Рене столь же мучительно, как и солгать, что их вовсе нет. От прозаика Ван Стипхоута ведь ничего иного, как просьбы дать взаймы, ждать не приходится. А долгов он еще никогда не возвращал.

— Царь! — кричит Ван Стипхоут, на сей раз совсем близко, так как уже пересек улочку. — Приветствую тебя на улице имени товарища Штура[16]. Где же ты скрываешься? Пролетарий умственного труда, полагаю, ты еще не работаешь?

— Работаю, — говорит Рене, съеживаясь в ожидании.

— Ха-ха-ха! А где, царь, в которой губернии? Приедем, навестим.

Рене нисколько не сомневается в мобильности Вал Стипхоута. Прозаик еще в университетские годы (и том более позже, когда, совершив однажды прогулку по городу в одном исподнем, поневоле оказался свободным художником) способен был столь же неожиданно покидать столицу, сколь неожиданно в нее возвращаться. После каждого его возвращения — случалось и необоснованно — в мужских и женских туалетах университета Коменского и кафе «Крым» появлялись такого рода надписи: ПОЛУНДРА! ВАН СТИПХОУТ В БРАТИСЛАВЕ!

— В «Тесле», в Нижней! Затащил меня туда один мой знакомый, кадровик Трнкочи, — прокладывает Рене первый пришедший ему на ум ложный след, но вместе с тем и самый что ни на есть отдаленный, дабы не только удержать Ван Стипхоута от визита, но и исключить всякую возможность разоблачения этой лжи… И тут он вдруг вспоминает, что Ван Стипхоут уроженец Дольнего Кубина, удаленного от Нижней всего на каких-нибудь тридцать километров. Ван Стипхоут еще понапрасну утрудит себя — Рене охватывает внезапный порыв сострадания к прозаику. Это то самое мгновение, когда Ван Стипхоут мог бы запросто попросить взаймы! Однако ничего не подозревающий Ван Стипхоут счастливое мгновение упускает.

— В глубинке, на производстве, царь? Выполняешь, перевыполняешь? Всенепременно тебя навещу!

— Приезжай! — говорит Рене и бросается к приплывающему трамваю. — Найдешь меня в редакции многотиражки, буду рад.

— Один момент! — кричит ему вдогонку Ван Стипхоут. — Подкинь сотенку, царь! Когда приеду, шинель пропьем!

Поздно. Трамвай с нашим Рене на борту уже плавно удаляется.

Рене всегда что-то выпускает из памяти, забудет он и это пустячное событие — не вспомнит о нем и тогда, когда Восточнословацкий металлургический известит его, что он, как беспартийный, в заводскую газету принят быть не может. Взвесив все «за» и «против», Рене переберется из Братиславы в свою родную Жилину и подаст новое заявление — на сей раз туда, где у него есть знакомый, и даже кадровик, — в «Теслу Орава». Несколькими днями позже он получит анкету; заполненную, возвратит ее и с нетерпением станет ждать первых фокусов зимы и окончательного ответа.

Примерно в то же время и Ван Стипхоуту становится как-то не по себе в его наемной братиславской квартире. Виной тому визит каких-то личностей, характер которых хозяйка его, вдова Крупинкова, не может с достаточной точностью определить.

— Искали вас тут двое, — сообщает она в один прекрасный день Ван Стипхоуту.

Ван Стипхоут: — Какие еще двое?

Вдова Крупинкова: — Бог их знает, не представились.

Ван Стипхоут: — А в чем были одеты?

Вдова Крупинкова: — В плащах оба.

После такого ответа она тут же лишается квартиросъемщика, кстати сказать неплатежеспособного. Ван Стипхоут решает незамедлительно перекочевать из стольного града в Дольни Кубин. Что явилось причиной беспокойства — понять трудно, однако прозаик полон намерений не возвращаться в столицу до самой весны. А уж раз он в Дольнем Кубине, как же не навестить в ближайший же день Рене в недалекой Нижней!

Но ни Рене, ни кадровика Трнкочи на заводе он не обнаруживает.

Впрочем, о получении анкеты Рене Ван Стипхоута тут же извещает доктор Сикора, юрист завода и заведующий секретариатом директора в одном лице, в котором прозаик узнает своего давнего друга еще по дольникубинской гимназии.

В тот момент, когда Ван Стипхоут проверяет достоверность сведений, сообщенных ему Рене, сведения эти пока еще не соответствуют действительности, но в такой незначительной степени, что прозаика это ничуть не смущает. Напротив, благоразумие, с которым он оценивает соотношение между ложью и правдой, позволяет ему в данный момент сделать вывод, что Рене — человек даже более правдивый, чем он предполагал. «Нет, не ошибся я в Рене, — думает он. — Так пусть же и Рене не ошибется во мне».