— Ну, наверно, в общем-то, дети, пионеры и тому подобное, — подправляет Рене, насколько возможно, свой предыдущий ответ.

— Вот и отличненько, детский театр — это как раз в самую точку. При школе что-то вроде этого затевается! — восклицает доктор Сикора уже более довольным тоном. — В самом деле, ребятки, надо что-то делать, здесь все это, понимаешь, позарез нужно, да и вам пошло бы на пользу. Ты уже был в кадрах?

— Нет, я только приехал.

— Ну, ступай в кадры. С отцом-то что?

Рене в сильнейшем замешательстве. Доктор Сикора — вот уж истинный мастер по части доверительных разговоров! А впрочем, трудно угадать, что именно он знает, но похоже, что знает все. И даже нельзя определить, проинформировал ли его Ван Стипхоут, или же он получил сведения из юридических кругов. Ведь и такое не исключено, ибо отец Рене, так же как и доктор Сикора, юрист. И хотя отец Рене пенсионер по инвалидности и доктор Сикора гораздо моложе его, они вполне могли быть знакомы, более того — если судить по тону доктора Сикоры, то отец Рене даже близкий его друг. Должен ли Рене принять этот доверительный тон? Судебный процесс по делу отца состоится в самое ближайшее время, и Рене даже не счел нужным упомянуть об этой истории в автобиографии, приложенной к анкете. Но если бы утайка вышла наружу и его попрекнули бы этим, у него нашлась бы убедительная отговорка: в то время, когда он подавал заявление, дело закончено не было, суд мог признать отца невиновным — так с какой же стати писать об этом в автобиографии? Он не только не написал об отце в автобиографии, но и говорить на эту тему не собирался ни с кем. Конечно, Нижняя от Жилины — рукой подать, найдутся люди, которые вскорости все разнюхают, но Рене был полон решимости молчать, покуда не припрут его к стенке. Но что за чертовщина — заговорил с первым человеком, и вопрос об отце уже навис над ним. Рене решает ответить доктору Сикора в столь же доверительном тоне.

— В ближайшее время, где-то в январе, будет суд, — говорит он, смиряясь с фактом, что, кроме доктора Сикоры, посвящает в свою тайну и обратившуюся в слух секретаршу.

— Да, но пока тебя не спрашивают, не болтай, — замечает доктор Сикора. — А спрашивать тебя никто здесь не станет.

При этих словах Рене опять невзначай взглядывает на звуконепроницаемую дверь, и доктор Сикора этот взгляд перехватывает.

— Директора сейчас нет, представишься ему позже. А теперь ступай в кадры. Знаешь где?

— Нет, — качает головой Рене и внимательно выслушивает объяснения доктора Сикоры.

В отделе кадров Рене — личность уже известная. Как только он входит, одна из сотрудниц встает, набирает какой-то номер и докладывает в трубку:

— Да, он здесь.

Другая сотрудница приглашает Рене сесть.

— Постою, — говорит он, и уже только потому, что сказал это, не садится даже после второго приглашения.

Комната просторная, в ней четыре письменных стола, два против двух, а в углу еще столик со стульями — здесь, наверное, посетители отдела кадров заполняют всякие анкеты. Рене стоит возле столика и в ожидании разглядывает женщин в комнате. Определить их служебное положение — дело для него пока сложное. Но две женщины постарше, те, что с ним уже заговаривали, кажутся ему здесь главными. Кроме них, еще две молодые девицы. Одна, поставив правое колено на стул, правый локоть на стол и подперев ладонью голову, бесцеремонно разглядывает его, с трудом подавляя смех. Другая девица принимается поливать цветы и несколько раз, тоже едва сдерживая смех, прошмыгивает мимо Рене. Что смешного? — думает Рене, стараясь не показать виду, что нервничает. Из-за этого у него начинает слезиться левый глаз — стеклянный, он в такие моменты жизни всегда начинает сочить слезу. Рене незаметно смахивает слезы мизинцем. Однако нервозность, полушубок и жара в комнате продолжают делать свое подлое дело: на лбу у Рене выступает пот. Тыльной стороной руки он утирает его и думает: коленопреклоненная красивей. Пот выступает снова. В этот миг отворяется дверь, и поднявшийся сквозняк осушает его лоб.

В дверях, улыбаясь и кокетливо склонив рыжеволосую голову, стоит весьма полная женщина лет пятидесяти. Еще когда звонили по телефону, Рене понял, что звонят женщине, о которой шла речь в кабачке «У малых францисканцев», и сейчас ничуть не сомневается, что это именно она. Однако делает вид, будто ему и невдомек, что женщина пришла ради него. А женщине в дверях недолго и обидеться — ведь ее своеобычная внешность уже не однажды избавляла ее от необходимости представляться; она уверена, что Рене тоже наслышан о том, как она выглядит, и потому дает ему еще секундный шанс узнать ее. Однако шанс остается неиспользованным. Женщина сдается и, закрыв за собой дверь, подходит к Рене:

— Товарищ Рене?

Только теперь Рене неловко разыгрывает внезапную реакцию:

— Да!

— Пандулова.

Совершается знакомство. Товарищ Пандулова — сотрудницам-кадровичкам:

— Товарищ Ферьянец у себя?

Только сейчас Рене замечает, что в комнате есть еще одна дверь, ведущая в соседнюю, на двери табличка: ТЕОДОР ФЕРЬЯНЕЦ, НАЧАЛЬНИК ОТДЕЛА КАДРОВ. Рене осеняет: за дверью сидит шеф присутствующих здесь женщин. И имя «Ферьянец» вселяет в него страх.

— Нет, там нет никого, — говорит одна из тех, что постарше, и Рене становится легче.

— Присядем на минутку, — предлагает ему товарищ Пандулова, с достоинством направляясь к двери товарища Ферьянца.

В соседней комнате два письменных стола и один длинный, окруженный стульями: в конце этого длинного стола они и садятся.

— Мы решили вас принять, — начинает товарищ Пандулова. — До сих пор газетой занималась я одна, но при моих теперешних обязанностях на все меня уже не хватает. Скажем, фельетон или что-то в этом роде — сверх моих сил. А прежде я много писала. Что греха таить — люблю журналистику. Разумеется, руководство газетой я оставляю за собой. Прежде всего — ее политическую часть. Ну а от вас ждем разных фельетонов и тому подобных вещей. Мне-то ведь — я уже сказала — не до фельетонов теперь. У вас есть какой-нибудь опыт журналистской работы?

— Да, я сотрудничал в журналах, — говорит Рене, понимая, что Ван Стипхоут на его месте воскликнул бы «разумеется». Такой ответ устроил бы товарища Пандулову, несомненно, куда больше.

— Гм, — говорит товарищ Пандулова, в общем-то вполне удовлетворившись ответом Рене, и протягивает руку к середине стола, где лежат несколько экземпляров второго январского номера. — Вот наша газетка.

Рене «нашу газетку» заметил еще раньше. Взяв один экземпляр, сообщает:

— Первый номер я уже видел.

Рене ждет, что товарищ Пандулова поинтересуется его мнением, и он, используя результаты своих жилинских изысканий, скажет об опечатках, блеснет засевшими в памяти цифрами. Но товарищ Пандулова тоже подготовилась к этой встрече, хотя и не столь целеустремленно, как Рене, и потому, стараясь не потерять ход мысли, пропускает его слова мимо ушей.

— Гм. Выходим раз в неделю на одной полосе, прежде мы выходили раз в две недели на четырех полосах, но сейчас принято новое решение. На четырех полосах печатаемся только в особо торжественных случаях. Цензура у нас в Кубине. По средам. В типографию материал отсылаем в четверг, самое позднее в пятницу. Верстать ездим в Ружомберок, всегда по вторникам. Газета приходит к нам в субботу, а иногда даже в понедельник.

— У вас тут хорошие штангисты, — старается Рене блеснуть хотя бы чем-то из приобретенных знаний. И на свое счастье попадает в самую точку.

— Да, — расплывается в улыбке товарищ Пандулова. Рене казался ей сухим, но внезапно это впечатление рассеялось, теперь перед ней вполне милый молодой человек. — Мой сын тоже в тяжелой атлетике. В прошлом году вышел в чемпионы среди юниоров Словакии. А все это — заслуга товарища Оклапека, он чемпион республики. Очень дельный человек, скромный и упорный, но такой низенький — вы бы никогда не подумали, что он штангист, да еще чемпион.