То этнополитическое различие Южной и Северной России, о котором упоминает Костомаров, и которое, согласно его мысли, свидетельствует, будто бы, о стремлении Севера к созданию единорусской державы, а Юга — к созданию Славянской федерации, — это не есть этническая черта, а скорее этнополитический вариант народной психологии и прямо не входит в программу нашей беседы. По поводу его много говорить — значит гадать, притом гадать о том, чего не было… Гадать о создании большого политического тела, а таковым Русь зачалась — гадать притом о создании такого тела без прочных скреп — это политика, может быть, и не осуществимая на нашей территории, где нет естественных защитных границ и где добрым соседям легко было бы разобрать по частицам всю Русь (одну федерацию за другой). Но созданием единой державы такая этно-гибельная перспектива предупреждалась… По поводу подобных вопросов любят указывать на федеративный пример Америки. Но Америка, во-первых, опоясана океанами, т. е., имеет естественную ограду, а во-вторых, Америку не хотят ставить в пример человечеству такие великие люди, посетившие эту страну, как Вольтер в конце XVII в. и Герберт Спенсер в конце XIX в. Оба думают, что умственное будущее такой страны не должно быть предметом подражания: есть лучшие образцы, и наша страна их предпочитает.

За исключением указанного сейчас этнополитического пункта, т. е. единодержавия на севере и федерации на юге, в остальном северная и южная Русь сходны этнически.

Внешняя борьба, которую испытала вновь возникшая русская народность, скрыла от взора перипетии развития народного духа, а быть может и самое развитие переживало свой внутренний подготовительный период, но только вся народная жизнь видимо затихла, и ни литературы, ни просвещения, ни религиозной и политической борьбы, как на западе Европы, не замечалось: текущая жизнь носила печать мало заметной обыденности. Для племен славяно-финского этнического корня такое затихание жизни не представляется дурным знаком и лишь характеризует периодичность ее проявлений: «шумим, братец, шумим» издавна вызывает в русской душе скорее иронию, чем одобрение. Напротив, затихание и внутренняя работа чувствуется в народной душе, как естественное явление. Некоторые сильные исторические эпизоды показывают, что всегда было так; этническая жизнь не угасала, и сколько-нибудь резкие толчки заставали ее готовой, а не врасплох. Это замечалось как в центральной и восточной России, носившей в ту пору имя Московского государства, так и в Южной Руси, входившей тогда в состав Польско-Литовского государства. К таким сильным историческим эпизодам или показательным событиям в Южной Руси относится борьба с поляками за религию и народность. Эта борьба показала, что сна нет, а есть духовная чуткость и есть сокрытая заготовленная сила самозащиты. Для Московского государства подобным же показательным реактивом явилась борьба с Польшей за славянскую гегемонию и борьба с внутренней смутой за целость государства. Московская Русь в обоих случаях, т. е. во внешней борьбе с Польшей и в борьбе со смутой, оказалась национально подготовленной и сильной для самосохранения. Таким образом, и в Южной, и в Северной Руси этническое развитие и сознание оказалось зрелым и мощным. И там, и здесь ярко сказалась национальная черта русской (финно-славянской) народности — вера в правду своих расовых идеалов и надежд — та сила и степень веры, при которой раса в борьбе готова жертвовать половиною своего населения, но отстоять свои святыни.

Восемнадцатый век был периодом пробуждения русского народа. Независимо от крупных политических успехов совершен огромный культурно-этнический шаг — создание общего литературного языка, как органа уже достаточно назревшей этнической психологии. В этой работе участвовала личными силами вся этническая Русь; но особенно заметную роль играли представители Южной Руси, где работа мысли и письменность возникли несколько раньше, чем на севере (Киево-Могилянская Коллегия, Мелетий Смотрицкий, Эпиф. Славинецкий, Сим. Полоцкий, Ст. Яворский, Димитрий митр. Ростов. и проч.). Крупным участием южноруссов в создании общего всероссийского литературного языка в значительной степени предрешен вопрос в пользу великорусского наречия, так как южноруссы не поставили на очередь собственную племенную речь, но присоединились к великорусским товарищам мысли и слова. Вероятная глубокая причина этого этнического события будет указана далее. В первоначальный момент, когда и великорусская, и южнорусская письменность носили печать близкую к древнему церковно-славянскому или книжному языку, т. е. XVI–XVII века, — обе русские письменности обладали приблизительно равными шансами на первенство, но в течение XVIII века и начале XIX-го совершилось обычное в этнической истории событие — выбор одного из племенных наречий и возведение его в ранг общего языка всех племен или языка расы. Вероятные причины этнического избрания великорусской речи и письменности содержатся в некоторых благоприятных одной стороне психологических основаниях или обстоятельствах, а именно: в появлении четырех гениальных (Ломоносова, Пушкина, Гоголя, Лермонтова), нескольких талантливых людей (Жуковского, Тургенева, Аксаковых), и целой плеяды второстепенных деятелей. За исключением Гоголя все были великоруссы по рождению. Вторым условием явился свойственный великоруссам перевес воли, дающей успех во всяком деле при равных шансах ума и чувства. Хотя два последние качества были в перевесе у южноруссов — они уступили первую роль великоруссам и добровольно впряглись в общую колесницу мысли, решив тем незамедлительное наступление назревшего момента этнической психологии — вопроса о языке. Помимо этих второстепенных условий, самая природа языка, т. е., его лингвистические свойства и его психология участвовали могущественным образом в направлении событий. Это собственно и было первостепенным двигателем — первопричиной событий! (О ней речь несколько ниже).

Появление украинского (южнорусского) языка на этническом поле России около столетия тому назад уже не могло изменить судеб даже в тот момент, когда на горизонте засветилась яркая звезда Тараса Шевченко.

Тарас Григорьевич Шевченко выступил на литературное поприще как раз в тот момент, когда вопрос о литературном общерусском языке уже был разрешен в пользу великорусского языка. Вопреки своему великому земляку Гоголю, который писал по-русски, Шевченко писал на обоих языках — русском и украинском. Обоими языками он владел в совершенстве. Его русская речь так же глубоко метка, как и украинская поэтическая мова. Особенность поэтического дара Шевченко состоит в том, что он глубоко чувствовал психологию языка, и — что еще важнее — он чувствовал язык в его историческом тысячелетнем потоке. По словам Житецкого, поэзия Шевченко является наследием прошлого и свидетельством настоящего. Как далекое прошлое, когда малороссийская народность еще не отделилась от общего славянского рода, так и прошлое, когда она составляла одно целое с великорусской — все это вошло в поэзию Шевченко, как в один общий и широкий поток. В этом отношении Шевченко подобен Пушкину, который носил в себе язык в его долгом историческом составе и течении. Язык у Пушкина и язык Шевченко это не языки минуты или эпохи, но это голос и говор истории и психологии языка. Оттого в них чувствуется что-то обаятельное, глубоко и бесконечно родное, свежее, в то же время торжественное, величаво-древнее.

С именем Т. Шевченко связано воссоздание украинского языка и самого термина «Украина», «украинцы». Этот термин появляется в истории впервые (по отношению к Южной Руси) в устах административного польского и московского творчества около XVI–XVII века наравне с терминами: Псковская, Рязанская, Гетманская «Украина», а в первой половине минувшего века для Южной Руси этот термин освящен талантом Шевченко, с того времени украинство стало не только литературным, но и политическим движением, особенно с момента основания Наукового Товариства имени Шевченко в Австрии. Украинство и украинский язык стремятся подняться на высоту психологического, этнического и литературного факта. Таков смысл тех крупных усилий, какие находят свое представительство в деятельности, в изданиях и трудах означенного Товариства.