Я научился читать года в три. Однажды моя глупая бонна застала меня за вырезыванием буквиц из матушкиных газет. Меня сразу же наказали, - в таком возрасте ножницы -- не игрушка. Когда же пришла домой (из лаборатории) матушка, она сразу спросила -- зачем я вырезывал буквицы. Ей отвечали:
- "Он из них пытался выложить слово".
Матушка изумилась, немного обрадовалась и - не поверила. Мне вернули все мои буквицы и просили выложить из них что-нибудь. Первым словом, получившимся у меня, было: "Mutti".
Матушка, увидав это, обняла меня, расплакалась и задушила в объятиях. Еще немножечко всхлипывая и утирая нос кружевными платочками, она попросила написать еще что-нибудь. И я написал: "Dotti". (Моей сестре Дашке был ровно годик и я играл с ней, как с живою игрушкой, - взрослые понимали, что в моем возрасте без друзей -- совсем туго.) Третьим же словом, выложенным мной в этот вечер, было имя отца: "Karlis".
Я любил Карлиса и знал, что он меня тоже любит, поэтому имя "Карлис" на всю жизнь заменило мне слово "фатер". Когда я мог писать "Vatti", я уже так не любил дядю, что...
Говорят, в первый раз я заступился за матушку, когда мне было три годика. Кристофер замахнулся на мою маму рукой и я, закрывая собой мою матушку, бросился на него с кинжалом. Детским кинжалом. Для разрезанья бумаги. Кристофер шлепнул меня легонечко по лицу и я полетел от него на десять метров с диким ревом и воем.
Прежде чем я встал, утер мои слезы и бросился во вторую атаку, дверь отворилась и на шум пришел Карлис. Говорят, он был бледен, как смерть, тяжко дышал и с него градом катил пот, - он за пару минут пробежал много лестниц на мой крик. Рука его была на эфесе шпаги и пальцы побелели настолько...
Рассказывают, что братья, как два петуха, долго кружились по комнате, но шпаги так и не вытащили. Затем дядя мой выругался, обозвал Карлиса "мужиком", "рабом" и "альфонсом", а потом вышел из комнаты. Отец мой тогда успокоился, утер пот со лба, наклонился ко мне и строго сказал:
- "Защищаешь женщину? Молодец! Но не смей больше плакать. Барон может плакать только от своей радости, иль чужой боли. Обещаешь?"
И я отвечал ему:
- "Обещаю!"
Случай сей стерся из моей памяти, но по сей день всех поражает насколько я легко плачу над чужим горем, не пролив и слезинки от всех моих ран и болячек...
Дядя назвал брата своего по-нехорошему, а дело вовсе не так. По сей день в Риге судят, да рядят -- кто на самом-то деле правил Лифляндией все эти годы.
Матушка моя проявила себя прекрасной градоначальницей, но никто не может объять необъятного. С известного времени бабушка стала больше интересоваться успехами в Дерпте и матушке пришлось с головой углубиться в науку. Всю же рутину, все управление Ригой и в какой-то мере -- Лифляндией, она переложила на Карла Уллманиса.
Не женское дело -- управлять Государством. У бабушки для того завелись фавориты, матушка обошлась моим батюшкой. Он получил от нее все полномочия, за вычетом политических, военных аспектов, Дерпта и Биржи. Все остальное -до гибели моего отца в 1812 году лежало на его широких, мужицких плечах.
Все немецкие посты в магистрате отошли к Бенкендорфам, а латышские к Уллманисам (отец мой, хоть и слыл в Риге Турком, страшно любил всех кузенов и родственников). Нрава он был сурового. К его услугам были все воры с пиратами "доброй Риги", так что никто и не думал перечить.
Если угодно, - в Риге мир уголовный вдруг сросся с самим государством и все от этого только выиграли.
Однажды я был на заседании магистрата, наслушался там речей наших родственников и, придя домой, повторил то, что услышал. Моя старая бонна хлопнулась в обморок, а пестуны всыпали мне горячих.
"Чтоб не бакланил на блатной музыке". Перевод на русский не слишком удачен, но именно так сказал мне отец, наблюдая за сей экзекуцией. А что вы хотели от потомственного пирата -- разбойника?
Мечтой моего отца было - дети его не шагнут на кривую дорожку, получат хорошее образование: я стану Лифляндским правителем, Доротея -- чьей-нибудь королевой, а Озоль -- наследует ювелирное дело Уллманисов. Волки часто растят из детей примерных овечек, а когда Природа берет свое -- это разбивает им сердце...
Впрочем, весьма ненадолго. Увидав себя в своем семени, отец наш быстро утешился и с известной поры гордился нашими самыми кровавыми подвигами. Но об этом чуть позже.
Иные спрашивают, - что ж для науки сделала моя матушка? Верный ответ -ничего. Иной, не менее верный -- без нее не было б русской военной науки. Не суворовской "Науки побеждать", но -- той самой науки, создавшей унитарный патрон, "вечный" капсюль с гремучею ртутью, знаменитую на весь мир -винтовку, оптические прицелы -- "Blau Optik", победившие хроматическую аберрацию, призматические бинокли с призмами из каменной соли, "греческий огонь" древних, или -- напалм для брандскугелей... Все это и первенство России в кристаллографии, термо- и газодинамике, теории травлений и металловедении, а также химии органической, коллоидной и физической -- не было бы возможно без моей матушки.
В то же время я не могу назвать ее -- чистым ученым. В русском языке слово "Наука" не имеет той самой двусмысленности, присущей ему в языках германских. Английское "Intelligence" означает не только "Ум", но и "Разведку". Немецкое "Wissenschaft" -- лишь частный случай гораздо более общего "Wissencraft", включающего в себя помимо науки, - колдовство, астрологию, шпионаж и заплечных дел мастерство. В русском сему просто нет соответствия, а перевод мог бы быть -- "получение сведений". Вот именно этим и занялась моя матушка.
В Европе начиналась Большая Война. Все пытались куда-то бежать. А тут, на краю Европы возникло вдруг государство, нарочно оговорившие особые права и свободы евреев. К нам хлынули все евреи из разоренной Европы. Согласно "Neue Ordnung" они обязаны были стать торговцами, адвокатами, да врачами с банкирами, но...
Лучшей армией того времени была, конечно же, - прусская. Так уж сложилось, что каждый восьмой офицер прусской армии к концу Семилетней войны имел еврейскую Кровь.
Ведь начинал Старый Фриц под лозунгами "Терпимости" и многим еврейским юношам впервые открылась дорога на военное поприще. Но к описываемым мной временам, ветра поменялись и теперь евреев с той же скоростью, как принимали в прусскую армию -- ныне выкидывали из нее.
А куда деваться военному человеку? Помирать с голоду на армейскую пенсию, иль искать службы в любой другой армии. Но в латвийскую армию евреев не принимали! Что ж делать?
Матушка поступила в характерном для нее духе. С 1788 года матушка стала рассылать военным евреям (в основном, - в Пруссию) предложения "послужить на Благо Избранного народа".
Еврей-офицер прибывал к моей матушке и они долго беседовали. Если матушке человек чем-то нравился, ему предлагали считаться пруссаком и немцем, а на сем основании зачисляли в Рижский конно-егерский. Если человек после этого в чем-нибудь провинялся, живо находились свидетели, вспоминавшие, что его выгоняли из Пруссии за еврейскую Кровь. И несчастного сразу же выкидывали из полка.
Так создалась знаменитая "Жидовская Кавалерия", - самый боевой и отчаянный полк союзников. Самый верный и преданный моей матушке. Полк исполнявший любые матушкины приказы. Полк который фактически был главной полицейской силой в Лифляндии. А матушка числилась там -- полковником.
Конечно же, находились такие, кому сии порядки пришлись не по вкусу. (Жиды весьма своевольны и на всякого среди нас -- не угодишь.) Они не желали служить моей матушке. Тогда их выгоняли со всех работ и им оставалось -заняться разбоем.
А рижские банды, как я уже говорил, были в руках моего отца. И бывший офицер, пройдя тысячу проверок бандитов, на торжественном посвящении его в темный мир встречал главного "пахана" (иль "авторитета") Лифляндии. Баронессу Бенкендорф -- своею персоной.
После того, как у несчастного проходил первый шок, матушка предлагала ему закурить и говорила, что ей нравится своеволие. В известных пределах. И из сей комнаты в грязном кабаке на брегу Даугавы есть только два выхода: через вот этот люк -- прямо в реку. Иль -- через эту дверь в матушкин Абвер. К иным своевольным евреям, коим претят муштра, да инструкции. Работа будет здесь в Риге, в Европе, или - в России. Все увидите, все повидаете...