— Тебе когда за хлебом, в три? Выдь пораньше, я с тобой на конюшню пойду, покажу, как запрягать, дело не хитрое. Лошади не боишься?

— Нет!

Три мохнатые лошади нетерпеливо перебирали ногами в своих стойлах.

— Вот, выбирай, тут для хлебовозов двое: старый жеребец Кобчик и такая же старуха Ночка, кобыла.

Надя выбрала Ночку. Ей казалось, что лошадь женского пола смирнее, хотя обе лошади возили с ней хлеб с пекарни.

— Старого жеребца не хочешь? — опять осклабился капитан.

— То-то же, старость не в радость!

Но Надя и на этот раз не обратила внимания на его неуклюжие шутки.

— Кобыла смирнее, — отрезала она строго.

Получив два-три раза хвостом по лицу, Надя все же одолела искусство запрягать лошадей. Через полчаса она смело упиралась валенком в живот Ночке и без труда справилась со всей упряжкой, при одобрительных возгласах капитана.

Лошадь из трофейных конюшен, когда-то видавшая лучшую жизнь, смиренно и терпеливо стояла во время процедуры. Благодарная Надя поклялась себе выпросить на пекарне немного отрубей, угостить умную скотину.

— Приведешь обратно, не забудь ей сенца натрусить. Да ты не гони, не гони, рысака запалишь! — засмеялся им вслед капитан, когда Ночка, лениво переставляя узловатые ноги, потащилась с Надей в пекарню.

Шутник был этот снабженец и не упускал случая посмеяться, хоть шутки его и остроты попахивали блиндажом.

День за днем ощутимо приближалась весна. Было все так же холодно, и временами бесилась пурга, но днем над снегом едва приметно как бы струился! на солнце воздух. В один из вечеров в хлеборезку пожаловал новый начальник режима. Надя бросила резать хлеб и, отложив нож, встала по стойке «смирно», как и полагалось приветствовать начальство. Валя грохнула об пол ведро и тоже «руки по швам».

— Здравствуйте, — первым сказал он, и не успели девушки ответить, как он тут же добавил. — Продолжайте работать.

Бросив на весы одну из паек, он, не глядя ни на кого, повернулся и, нагнув в дверях голову, чтоб не задеть притолоку, на ходу бросил «до свиданья» и вышел.

— Даже не взглянул, вроде бы мы не существуем, словно нас нет, — возмутилась задетая за живое таким невниманием Надя.

— Жлоб! Но какой красавец, не правда ли?

— Для меня все они держиморды, — сердито возразила она.

— Как будто! — не поверила Валя и, лукаво стрельнув своими золотисто-зелеными лисьими глазками, притворно вздохнула. — Экое лицо, создал же Господь! Ничего не добавишь, ничего не убавишь! Эталон мужской красоты!

Надя промолчала, чувствуя, что лиса ее просто дразнит. — Ах, где мои двадцать лет! Увы! — мечтательно покачала она головой. — Настоящий парень с Клондайка!

— Откуда? — не выдержав, переспросила Надя.

— Из Клондайка! Да вы Джека Лондона читали?

— Читала!

— Что?

— Не помню что, кажется, «Сказание о Кише», — соврала она, потому что слышала, об этом «Кише» только по радио в «Детской передаче».

Валя с сожалением посмотрела на нее.

— Вы мало читали!

— Мало, — согласилась Надя.

— А почему? Не любили?

— Почему не любила? — обиделась Надя. — Книг не было.

Это была правда. Раньше, до войны, Алеша брал книги в детдомовской библиотеке, а потом библиотеку эвакуировали вместе с детдомом. У отца были кое-какие книги, да все малоинтересные.

— Ну, может, это и лучше, — неожиданно поддержала ее немка. — Я всегда говорила: книги — наши враги.

Надя удивленно посмотрела на нее. Она знала другое. В школе ее учили: «Берегите книгу», «Книга — твой лучший друг».

— Да, да, парадоксально, но факт, — продолжала немка. — Начитавшись книг, человек начинает жить в вымышленном мире: он жаждет подвигов, славы, богатства. Он хочет быть честным и правдивым, как герои, о которых он читал, ибо порок в книгах осужден и наказан, в то время как в жизни, в реальной действительности, мы видим обратное. Порок всюду торжествует, а почестей и славы добивается тот, кто может, отбросив предрассудок о чести, гордости и порядочности, идти по головам толпы. Лгать с правдивыми глазами, улыбаясь, делать подлость, доносить, убивать.

— Ну, уж это ты круто завернула, — возразила Надя. — Что-то не то, не так!

— Ничуть! Вот возьмите хоть этого Клондайка. Палач с ангельским лицом.

— Так уж сразу и палач, — заступилась Надя.

— Палач! Охранник! Он, не задумываясь, выстрелит в вас, если нужно.

— Его работа такая!

— Вот и я говорю! Зачем он сюда пожаловал? Людей караулить? Значит, нравится…

Надя невесело рассмеялась:

— А ведь верно! Лик-то ангельский, и глаза с поволокой, как у девушки, а душа дьяволу продана… Как у Фауста.

— Читали Гете?

— В опере Гуно «Фауст».

Часто, заготовляя пайки на утро, ночной порой Надя рассказывала немке о своей жизни, вспоминая детство, прошедшие годы. И даже война не казалась ей теперь такой страшной и голодной в сравнении с пересылками и этапом. В сущности, она войну и не видела, только в кино. В те редкие бомбежки, когда отогнанные от столицы немецкие бомбардировщики сбрасывали бомбы где попало, жители прятались в щели, едва заслышав особенный, прерывистый гул немецких самолетов, который даже собаки научились различать. Валя о себе говорила мало, и вообще, по ее рассказам, очутилась она здесь из-за подлого предательства. Родных у нее не было, хлопотать некому, а срок, страшно подумать, 25 лет! Надя, как могла, утешала ее, уверяя, что такого быть не может, чтоб весь срок… Немка слушала ее горячие уверения, и лицо ее принимало выражение «каменной лисы», но однажды не вытерпела и презрительно сказала:

— Не раньше, чем ваш любимый отец родной в тартарары провалится со всеми своими потрохами!

Надя так опешила, что и ответить не нашлась. Только шепотом произнесла:

— Ну, знаешь!..

— Знаю! Может, долго ждать придется, сама загнусь. Как Бог даст. «Пока травка подрастет, лошадь с голоду помрет!»

Мало-помалу Надя искренне привязалась к своей «немчуре», как она мысленно окрестила Валю, хотя многие черты ее характера не могла понять. Непонятно ей было, когда Валя говорила:

«Действительность далека от книжных бредней. Книжный герой-человек, которого создал писатель, а не Бог, то есть — вымысел. Бог создал людей, а не ангелов, и в жестокой борьбе за существование достигнет успеха самый безнравственный, по книжным понятиям, человек».

— По-твоему получается, не надо быть честным, не надо быть добрым, милосердным к людям, — с сомнением возражала Надя.

— Разумеется, все это для толпы. Человек должен быть свободен, прежде всего свободен в действиях, поступках, решениях.

— Ну, уж нет, — не соглашалась Надя. — Если каждый будет поступать, как ему заблагорассудится, что это будет!

— Нет, не каждый, только высший человек, избранный Богом, остальное — массы, народ, чернь, люмпен, как хочешь назови.

— И этот, избранный, как ты говоришь, кто?

— Тот, кто делает историю.

— Народ делает историю, сказал Толстой.

— Толстой написал прекрасные романы, но как философ он нуль.

Дальше Надя спорить не решалась, хотя и чувствовала — не то говорит немка, что-то шло вразрез с ее понятиями.

На пекарне у нее завязались дружеские отношения с пекарями. Слух о ее успехе в концерте дошел и до пекарни, и в знак расположения пекари иногда пекли ей колобок из поскребышей — остатков, собранных с квашни. Теплый колобок из ржаного теста казался ей тогда вкуснее всего; на свете. Бережно, за пазухой, чтоб не потерять тепла, тащила Надя колобок через вахту, счастливая уже тем, что может угостить свою напарницу. Однако дальше дружбы и колобка расположение пекарей не шло, да и идти не могло. Пекарня хоть и работала без конвоя, все ж пекари были зеки, расконвоированные, кроме заведующего Фомки-китайца, и дорожили своими пропусками, своей пусть каторжной работой, но в тепле, не в забое 6-й шахты. Тяжелый труд изматывал тело, опустошал душу, надежно гасил все другие желания, кроме самых примитивных: поесть, поспать. Фомка, правда, не скупился для своих работяг, но что он мог им дать, кроме лишнего куска хлеба и кружки квасу? Годами не видели зеки простой, немороженой картошки, цинга и авитаминоз свирепствовали по всему Заполярью. Огромные мешки с мукой, замесы вручную и всегда раскаленная, как геенна огненная, печь, съедали без остатка все силы, даже у такого богатыря, как Мансур. Вдвоем с Мишаней им приходилось ежедневно разгружать неподъемные мешки с мукой, вдвоем заменяя целую бригаду. Мансур, как знала Надя, был откуда-то из Средней Азии. Надю называл «сестренкой». Видно, ее темные большие глаза напоминали ему прекрасных девушек его родины, а может быть, ее возраст, ей все еще было 19 лет. Мишаня, парень тульский, откуда-то, где тоже есть шахты. Забрали его прямо со свадьбы, и осталась дома молодая ни жена, ни невеста, но он свято верил, что его ждут. На будущий год ему освобождаться, и, как говорил Мансур, он «уже одной ногой за вахтой».