Извивающийся на земле норман получил стрелу в глаз, так что наконечник пробил ему затылок, с последним негодяем расправился Маленький Джон.
— Надо ж было так испортить хороший денек, — проворчал Джон, вытирая меч о рукав камизы мертвого парня. — И чего некоторым людям неймется?
— Денек и сейчас хорош! — Статли потрогал распухшую верхнюю губу, огромную шишку на лбу и принялся ощупывать ребра. — Отменно хорош! — заявил он, убедившись, что ребра помяты, но не сломаны.
Джон засмеялся, вложил меч в ножны, помог Статли подняться на ноги и сжал крестного в медвежьих объятьях, заставив того сдавленно охнуть. Подошедший Локсли влепил Виллу крепкий хлопок по спине, отчего Статли взвыл почти настоящим волком.
Но все равно денек был расчудесным, а всякие там шишки и синяки быстро заживут на волчьей шкуре!
— Хей, ну что я вам говорил? — бросил Вилл крестьянам из Ретфорда, которые появились на краю рощи, но не решались подойти ближе, с благоговением таращась на воскресшего Робина Гуда... на трупы бандитов... на Маленького Джона — или Рейнольда Гринлифа, кто их там разберет? — который выглядел живехоньким, как будто его кости не дотлевали в клетке у ноттингемских ворот... Может, они поторопились ожидать конца света?
— Что я вам говорил? — принимая из рук Робина Гуда свой лук, повторил Статли. — Не родился еще человек, который сможет повесить вольного стрелка!
Закинув за спину лук, прицепив к поясу ножны с кинжалом покойного нормана, Вилл помахал крестьянам и вместе с Робином и Джоном направился к Ретфорду, от которого рукой было подать до Шервудского леса.
Вилланы проводили стрелков взглядами до поворота дороги и только тогда поняли, что им досталось все барахло и даже лошади бандитов, с самого сретенья не дававших деревне житья, — шервудские аутло забрали лишь оружие и деньги.
А ведь денек и вправду был расчудесным!
Глава двадцать девятая
Как нам известно, Ричард с самого отрочества был бунтарем, однако, сделавшись монархом, против которого могут бунтоваться другие, он вдруг понял, что бунтарство — это страшный грех, и в приступе благочестивого негодования покарал всех своих главных союзников в борьбе против отца. Никакой другой поступок Ричарда не мог бы лучше разоблачить его истинную натуру и вернее предостеречь льстецов и прихлебателей, доверяющих принцам с львиными сердцами.
ВОЗВРАЩЕНИЕ ЛЬВА
Вскоре Ричард приказал вновь короновать себя в Винчестере. Он созвал Генеральный Совет в Ноттингеме и конфисковал все владения своего брата Джона, который упорно старался продлить его плен, вступив с этой целью в союз с королем Франции. Однако Ричард скоро простил Джона со следующими благородными словами: «Хотел бы я столь же легко забывать обиды, нанесенные мне братом, сколь легко он просит прощения».
Годсмит. «История Англии»
Меня разбудило вызывающе громкое цоканье, я нехотя разлепил веки и увидел, что у меня на груди восседает крупная белка. Белка воззрилась мне в глаза и — клянусь епископом Голией! — иронически подмигнула. Потом дернула хвостом, неспешно проскакала по мне и порскнула вверх по стволу дуба.
На этой поляне птицы и звери вели себя еще нахальнее, чем в остальных местах королевского заповедника, давно уяснив, что здесь их никто не тронет. В кустах орали зарянки; две сойки, сидя на краю бочонка, вырывали друг у дружки кусок хлеба.
Услышав звуки, непохожие на птичье-беличье верещание, я чуть повернул голову и обнаружил, что вместе с пернатыми и четвероногими обитателями леса в такую рань поднялся Барсук. Вчера мы легли полночь-заполночь — и нате вам: едва рассвело, а Дикон уже бродит по поляне, затянутой утренней дымкой, и бурчит что-то себе под нос, напоминая ворчливое привидение.
Приподнявшись на локте, я некоторое время наблюдал за ним, а потом вполголоса пропел:
— Тихо вокруг, только не спит Барсук, уши свои он повесил на сук и тихо танцует вокруг! Пам-пам-пам...
Дикон взглянул на меня, задрав брови, а когда я перевел этот шедевр на английский, посмотрел на меня еще более странно.
— Что ищешь? — спросил я сквозь зевок, убедившись, что еще не забыл великий и могучий русский язык.
— Да вот, тетива куда-то запропастилась... Я вчера ее прибрал и, хоть убей, не вспомню — куда!
— Возьми мою.
— У тебя ж нет лука, Джонни!
— Третьего дня еще был. Но дрянной, сломался после второго выстрела, когда мы с Робином повстречались с нехорошими парнями возле Итона, — порывшись за пазухой, я бросил Барсуку тряпицу с завернутой в нее тетивой.
— Небось опять стукнул кого-нибудь луком по голове? — спросил Дикон, поймав сверток.
— Само собой. Но уже после того, как он сломался. Барсук, судя по всему, мне не поверил; натягивая тетиву, он ворчал, что, хоть я и умею драться мечом, палкой и кулаками, мне надо все ж таки выучиться и стрелять, иначе когда-нибудь дело кончится бедой, тем паче если я буду, как вчера, лезть один на четверых вооруженных негодяев...
— Это была психическая атака, — перебил я брюзжание Барсука.
— Психич... — Дикон покрутил головой. — Иногда ты как ввернешь замудреное словцо, Джон, прям похуже нашего фриара, ей-богу!
— Я не хотел, чтобы Робер пустил в ход кинжал, мерзавец слишком ловко умел с ним обращаться, — объяснил я. — Н-да, стоило бы прикончить обоих братцев после того, как они порезали парнишку в Хетерсейдже, а не просто избить их и вышвырнуть из отряда... Людям было бы меньше хлопот.
— Да что ж за времена такие нынче пошли, охо-хо, — вздохнул Дикон. — Саксы-фригольдеры заодно с бывшими наемниками-норманами грабят и убивают средь бела дня! Разве такое когда бывало со времен смуты Стефана и Матильды? Ничего, скоро вернется король Ричард, уж он-то наведет здесь порядок! Ох, пожалеет тогда шериф, что стакнулся с Джоном Безземельным!
— Это мы все тогда пожалеем, что шериф принял сторону принца Джона, пожалеем ab imo pectore[48], —подал голос брат Тук.
Фриар сел, душераздирающе зевая, шуганул птиц с бочонка и с надеждой сунул в него нос. Судя по выражению лица монаха, его надежда не оправдалась.
— Чего «пекторе»? — возмутился Барсук. — Никакое не пекторе, братец! Король живо приструнит негодяев, которые бог знает что вытворяли, пока он сражался за Гроб Господень!
— То-то и оно! — покрутил головой Тук. — Негодяев, которые охотились на его оленей, негодяев, которые не подчинялись правителю графства, негодяев, которые убивали стражников и даже заграбастали деньги, предназначенные на выкуп короля! Думаю, Ричард скорей спустил бы нам дюжину убийств, чем то, что мы покусились на королевские денежки! Гроб гробом, но наш государь всегда был охоч до золотишка; раз уж он поубивал три тысячи знатных сарацинов из-за того, что за бедняг не поторопились внести выкуп, нас, простых разбойников, он тем более не помилует...
— Ты болтаешь как изменник! — взъярился Барсук. — Вот пока ты набивал брюхо в Киркби, люди принца Джона шуровали по всей округе — а теперь ты хочешь, чтоб нами правил этот смутьян?
— Опять спорите? — сонно спросил Вилл, приподняв взлохмаченную рыжую голову. — Не надоело еще?
Нет, им не надоело. Если что и могло вывести из себя флегматичного Барсука, так это хула в адрес короля Ричарда, а фриар в своем монастыре, видно, успел отчаянно соскучиться по политическим спорам. Вскоре Дикон и Тук разгалделись почище двух соек, так что парням волей-неволей пришлось продирать глаза и подниматься.
Мы поплескались в протекавшем неподалеку ручье, возродили погасший за ночь огонь, принялись за еду — а эти двое все не унимались. То, что сегодняшний завтрак нам пришлось запивать чистой водой, настроило Тука на воинственный лад, а Дикон в пылу спора даже забыл, что собирался идти на охоту.