Листаю о Григории Сковороде — украинском философе, поэте, бродяге из XVIII века, наткнулся на чудные строки:

Алтан Гэрэл, милая, это книга в ЖЗЛ о жизни этого странствующего чуда нищеты, одержимого подвигом самопознания? Но где разыскать его труды? Кроме этих строк ничего не сыскать мне.

Письмо 51

Здравствуй, дорогая Гэрэлма!

Сегодня 22 января получил от тебя письмо и открытки, большое спасибо. Но в них уже нет тех чувств, какие ты питала ко мне два-три месяца назад. Конечно же, правы те, кто тебя отговаривает ради тебя же самой, чтобы ты перестала со мною переписываться, ведь ты из-за меня, голодранца и преступника безумного, можешь в столице потерять все: работу, прописку, комнату, авторитет и многое другое, чего уже не вернуть никогда. Я же ради твоего благополучия в комнате замполита говорил тебе, чтобы ты не отказывала себе ни в чем ради меня, а если встретишь большую любовь, то выходи замуж, и я искренне рад буду твоему счастью — и тогда ты заплакала навзрыд и я растерялся. Если ты встретила настоящего мужчину, любящего тебя, то решай свою судьбу, за меня не беспокойся, для меня после такой жизни, после этих условий любой лес, любая деревушка будет раем.

Моя бывшая теща медовая Евдокимовна пишет мне из Липецка, что моей Аленушке на Новый год подарили книгу за отличную учебу, что получили мое поздравление с Днем рождения 16 января, Неллечка пишет, что смотрит по телевизору «Поднятую целину» Шолохова, читает книжки, газеты, готовится к осени в школу.

Здравствуй, дерзкая Гэрэлмушка!

3 февраля получил от тебя телеграмму с новым адресом, по нему я должен вновь писать бесчисленные письма, на которые я теперь получаю ледяное молчание. Что случилось? Ты же прекрасно знаешь, о чем я могу писать тебе без конца: жив, здоров, работаю, такая-сякая погода и люблю тебя пуще прежнего, до безумия.

Что же ты молчишь? На мои пять писем отвечаешь одним и даже ты меня однажды зачем-то обозвала исусиком… Почему ты так делаешь? Я не хочу ссориться. Но я понял, что своею эпистолярною любовью я не смогу более тебя удовлетворять. Зачем ты начала вновь дерзить мне? Подумай хорошенько, не нервничая, не спеши рвать наши отношения. Каждый день смотрю на твои фотографии. Учти, что нет никакой 100-процентной гарантии, что я в апреле выйду на поселение. Но какой странный у тебя адрес? Тебе большой привет от начальника Кизилова Николая Васильевича, это он прошелся вместе с нами до КПП, когда ты уезжала и подарил тебе художества зэков и блокнот. Этот Кизилов больше всех тут перечитывает твои письма и, возможно, он тайно влюблен в тебя. Как твое здоровье?

Очень жду подробного ответа. Мелентий

Письмо 52

Сегодня 5 февраля 1981 года, получил более чем долгожданное письмо. Большое спасибо. Боже мой, Алтанхан Гэрэлма, что же ты раньше времени все плачешь и плачешь, то будет холодно, то голодно. Да, воздух здесь действительно разряженный, но никто не жалуется, может, привыкли или вообще не чувствуется? Я лично ничего подобного не чую, может, на самом деле на нашем Севере лучший в мире воздух! Уверен, что в Москве воздух в сто раз хуже, чем у нас, ведь миллионы автомашин газуют, смердят тебе в рот.

Получил открытки «Большой театр», спасибо.

Встаю в пять утра, пьем кружечку кипятку с сахаром 15–20 граммов и до обеда вкалываем.

Гэрэлма, мы все еще с прошлого года читаем и горячо обсуждаем материалы в «Комсомолке» под рубрикою: «НЕТ ПОТЕРЯННЫХ СУДЕБ». Хотим написать в газету коллективное письмо с указанием адреса нашей колонии. Но письмо цензура может не пропустить и даже наказать нас, организаторов сбора подписи. Может, ты отнесешь в «Комсомолку» письмо от моего имени с указанием адреса колонии? Сделай, пожалуйста, ради осужденных, для тех, кто думает, что пропал окончательно и никому на свете он не нужен. А ведь найдутся добрые люди, которые будут и переписываться, а после примут на работу.

На поселении можно ходить в вольной одежде. О работе же ничего не могу сказать. Может, придется ежедневно разгружать из вагонов цемент или работать в лесу от зари до темна, поездка в лес занимает много времени. Куда прикажут, туда пойду работать, а кассу нам никто не доверит. Дают всегда самое худшее.

Получил письмо от младшего брата из Якутии, уехал туда и сразу устроился сварщиком. Эх, если бы не сидел, махнул бы с братом хоть куда вкалывать. У меня брат двоюродный живет в Ирбите Свердловской области, а служил он в Петропавловске-Камчатском. Уходил в море на два-три месяца и рассказывал, что за этот короткий срок люди так надоедают друг другу, что смотреть в лица тошно, разговаривать трудно. А каково нам? Поэтому перевод в другую зону для зэка большое событие и разнообразие. Ведь нет похожих, как две капли воды, тюрем. От природы был вспыльчивым, а тут стал психом, в лагерях нервы не крепнут, а расшатываются, как зубы.

Письмо 53

Дорогая Гэрэлмушка! Здравствуй!

10 февраля получил от тебя два письма в одном конверте из санатория. Боже мой! Сколько я могу писать и писать и все о себе, повеситься можно! А ты все читаешь одну книгу умнее другой, живешь по книжным мудростям. А я крестьянин, не умею ни хитрить, ни лодырничать, душа нараспашку. Когда спрашиваешь, что мне нужно из одежды, то пишу, что нужны белье теплое, носки, трусы… Спасибо большое, что все закупила, мать моя не останется в долгу перед тобою. До Севера я не подозревал о теплом белье, рейтузах. Снабжение здесь хорошее, в г. Печоре почти все есть, были бы деньги. А мы, деревенские простофили, когда переезжали с Урала на Украину, то дом собственный, баню, две конюшни для скота «загнали» за двести рублей. А теперь в селе сколько тысяч стоит дом со всеми пристройками? Твой земляк говорит, что в бурятском селе такой дом оценивается около десяти тысяч рубликов. Семейным на поселении дают какие-то квартиры, но я их не видел, не могу расписывать узоры.

1 апреля 1981 года исполняется 1/3 часть моего срока наказания, после Дня смеха нужно ждать, когда будет административная комиссия, после — наблюдательная, затем после комиссий состоится суд, который решит перевод в кол. поселение. Так что канитель протянется на год, если не больше. После суда надо ждать, когда и куда пойдет этап. Обычно шлют на Лун-Вож, за сорок километров от Чикшино, где живут одни холостяки. Да пройду ли все комиссии и суд??? Я не знаю истинного отношения начальства ко мне. Нужно ли начальству, чтобы мы выходили на поселение? Ей-богу, не знаю. Ты знаешь, как гибельно на земном шаре любят и обожают власти угодников, в тюрьмах тем паче. Я же антиугодник, вспыльчив, упрям, неуступчив, не трус, не лицемер, не взяткодатель и в конце концов — убийца. На глазах всей зоны переписываюсь с тобою, с бесстрашною бунтаркою. Учти, что я — тот самый тяжелый для всех преступник, который все вещи называет своими именами и никому не продается. О, как таких ненавидят и зажимают! Именно строптивый характер да тьма египетская толкнули меня на страшный грех при свалке всех причин в одну кучу. Именно я спалил эту мусорную кучу, которая воняла на все село, и пеплом посыпал себя навеки. Но все равно — вина моя растет.

Искренне твой Мелентий

Письмо 54

Здравствуй, Мелентий Семенович!

Пишу тебе последнее письмо из больницы № 45, где «лечилась» с 28 января по 10 февраля, завтра меня выкидывают, диагноз — хронический эндобронхит. Врачи плюют: «Бронхит — не болезнь, а состояние», видимо, навеки приобрела это состояние, которое будет расти и развиваться до самой смерти. Как мне не повезло в том, что меня положили в хирургическое отделение, где орудует доктор наук, наглый профессор Волков, который, как мясник, вырезает легкие, сторонник страшных операций. И мне сделали бронхоскопию: то ли не заморозили до конца, то ли в спешке врачиха-бронхолог не объяснила толком, что надо расслабиться и ровно дышать— к концу зондирования я инстинктом расслабилась и дышала мягко, но мне разодрали все горло, бронхоскоп страшно раздражал и щекотал. О, как премерзко было! Залили бронхи фурацилином, пью эуфиллин для расширения бронхов, в нос вводили демидрол, и я до сотрясения мозгов чихаю! видимо, от аллергии… льются мокрота и белая липкая пена изо рта, горло першит. Выходит, поликлиника направила меня ради бронхоскопии в больницу санаторного типа, где таких, как я, не лечат, — тут отдыхают месяцами богатые люди: завмаги, врачи, завучи школы. Удавы жрут в три горла сервелат, карбонад, икру черную и красную, запивают ананасовым соком! Шумная бабенция— завмаг — весом 140 кило, — орет на всех без разбору, как в своем магазине, словно собака лается. Профессор-хирург любит лечить богатых, и чтобы скорее выписать бедолагу воспитателя в шараш-монтаж, каждый день твердил: «У нас койко-место в больнице за сутки обходится в пятнадцать рублей государству!»

— У нас в общежитии койко-место всего два рубля восемьдесят копеек за месяц! — отвечала я. Представь такую взаимную классовую любовь и симпатию друг к другу. Сначала назначил желтый олететрин в капсулах, а теперь лечусь кашею манною и лапшою до завтра.

Представь, как тараканы обезумели от обжорства завмагов и врачей — среди бела дня бегают по постели и забираются в карманы халатов, так могут ночью тараканы забраться к ним в жирные рты, правда, храпят они немилосердно, эти туши по два центнера весом, что наша 601 палата вся сотрясается по ночам, уши закладываю ватою, завязываюсь, увязываюсь платком, все равно не могу заснуть допоздна, пока не обессилеваю.

Я в больничной библиотеке откопала Дневники Эжена Делакруа в двух томах, и даже в чтении мне не повезло, не успела дочитать, чтобы подписать обходной, вынуждена сегодня сдать их, и чтобы украсить это неудачное письмо, выписываю для тебя чудеса гениальной мысли Эжена Делакруа, которому повезло родиться украдкою от самого Талейрана!