Так спрашивается: правильно ли вел себя Сорока, видя все это? Но, оказывается, его невмешательство никому не принесло пользы: ни Алене, ни Гарику. Даже наоборот: сам того не ведая, он доставил девушке много горьких минут. А ведь все, по-видимому, оттого, что он недостаточно был уверен в себе и в своих друзьях. Ему запомнилась где-то вычитанная строчка: «От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько от излишнего к себе уважения».

Алена отвела рукой от лица волосы и посмотрела на озеро. Над сосновым бором небо было чистым, прозрачно-зеленым. Солнце скрылось за Каменным Ручьем, но его лучи, преломляясь, еще прорывались то здесь, то там. И от этой игры света и тени вода все время меняла свой цвет: то свинцовая, то иссиня-зеленая, то багровая, как закипающий в домне металл.

- То, что я сейчас скажу, - нарушила затянувшееся молчание Алена, тебе не понравится… Но если ты настоящий друг, постарайся понять меня… Только ты один виноват в том, что произошло. Ты и сейчас для меня, кроме отца, самый дорогой человек на свете, Тимофей… Не улыбайся! (Он и не думал!) Это правда. Но сейчас все мои мысли не с тобой, а с ним… Это налетело на меня нежданно-негаданно, как вихрь. И сама не узнаю себя. Скажи он: «Пойдем со мной хоть на край света!» - и я, не задумываясь, пошла бы…

- И он сказал? - откашлявшись, произнес Сорока.

- Да.

Она пошевелилась, но головы не повернула, не решаясь взглянуть на него.

Снова повисла долгая тяжелая пауза. Где-то за домом раздался негромкий девичий смех, потом приглушенный голос Гарика. Распахнулась дверь, на крыльце показался Сережа. Постоял, повертел головой, но, никого не увидев, зевнул и снова скрылся в доме. Немного погодя квадратное окно с синими наличниками мягко осветилось: Сережа запалил керосиновую лампу.

- Я чувствую себя виноватой в том, что произошло.

- Ты здесь ни при чем!

- Я поеду с ними, - сказала она.

- В машине места для тебя нет. Их же пятеро!

- Нина остается здесь… - совсем тихо ответила Алена. - Вместо меня. Она будет о вас заботиться.

- Вон оно что… - сказал Сорока. - Вы все продумали.

- Так надо, Тима.

- Кому надо? - гневно выкрикнул он. - Ему?

- Мне, - удивленно взглянула на него Алена. - И пожалуйста, не кричи на меня.

- Это будет большая ошибка с твоей стороны, - совладав с собой, сказал Сорока.

- Возможно, - согласилась она. - Но я не могу ничего с собой поделать… Понимаешь, это сильнее меня.

- Тогда о чем мы говорим? Ты уже все решила.

- Я думала, ты меня станешь отговаривать… - разочарованно ответила она. - Больше того: не отпустишь.

- Я не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала.

На этот раз она повернулась к нему и заглянула в глаза.

- Оказывается, ты меня неплохо знаешь!

- К сожалению, я только сейчас стал тебя по-настоящему узнавать, - с горечью вырвалось у него. - Слишком поздно!

- Ты ведь так и не сказал: любишь ли ты меня?

- Теперь это не имеет значения.

- А все-таки? Любишь или нет? - Ее губы совсем близко, красивые глаза сейчас совсем черные, и в них яркий блеск.

- Я тебе этого не скажу, - отвернулся он.

- Вот! - торжествующе воскликнула она. - Ты и сам не знаешь! Верно? Не знаешь ведь?

Зачем она так? Теперь-то он наверняка все знает, но что это может изменить?..

- Пусть будет так, - против воли согласился он.

- Ты гордый парень, Тима, - сказала она. - И ты не можешь быть другим. Наверное, и не надо.

- Когда ты уезжаешь? - спросил он.

- Завтра утром. Мы поедем в Москву, потом во Владимир, Суздаль… - Она запнулась, подцепила пальцами ног влажный песок и подбросила вверх. - Я вернусь через неделю. Самое позднее - через десять дней.

- А как же… - Он кивнул на дом, за которым слышались приглушенные голоса Гарика и Нины.

- Гарику это уже безразлично, - усмехнулась она. - Выходит, зря ты так старался для друга, Тимофей? - Она насмешливо посмотрела на него.

- Выходит, - сказал он. - Я не про Гарика - про Сережу.

- Ты ему сам объяснишь.

- К чему тогда эта комедия: любишь - не любишь?

- Это не комедия, Тимофей, - серьезно сказала она.

Он резко поднялся и сразу заслонил собой озеро, остров.

- Тебе надо выспаться перед дорогой, - сказал он, глядя в сторону. Ветерок, взрябивший воду у берега, зашуршал осокой.

- Ты верен себе, - сказала она. - Опять заботишься… - Она вскочила со скамейки и подняла вверх лицо, стараясь заглянуть ему в глаза. - Послушай, Тимофей… Выбирай одно из двух: если ты скажешь, чтобы я осталась, я никуда не поеду, как бы ни хотелось, но… но, возможно, никогда тебе этого не прощу. Даже, может быть, возненавижу. Или - я поеду, но ты никогда меня за это не будешь осуждать, что бы ни случилось…

- В таком случае поезжай, - сказал он, глядя ей в глаза. Нет, он первым ни за что не отведет свой взгляд. Что у нее сейчас на уме? И почему иногда так трудно понять близкого человека? Да и в самом себе подчас невозможно разобраться. Он готов полжизни отдать, лишь бы она не поехала с этим… Но у него нет таких слов, которые бы ее остановили. А и были бы, он вряд ли их произнес бы…

Она взмахнула ресницами, потом опустила глаза. Щеки у нее бледные, под глазами тени. Ковыряя ногой песок, с грустью произнесла:

- Теперь я убедилась, что ты меня не любишь…

- Хватит об этом, - резко сказал он. На сегодня с него достаточно! Даже ради нее, Аленки, он не станет унижаться, умолять, чтобы осталась… Она не верит. Если силой задержать, она не простит ему. Будет молча презирать. И потом чего воду в ступе толочь? Он-то знает, как ей трудно было решиться на этот шаг. А уж раз решилась - бесполезно отговаривать. Он это сразу понял, и весь последующий разговор был для него мучительным. Алена чувствовала, что делает ему больно. Ей хотелось как-то успокоить, смягчить этот страшный удар по его самолюбию… Иначе бы она никогда не сказала, что была в него влюблена… Да и впрямь была ли влюблена? Может, все это, жалеючи его, она придумала под влиянием минуты?..

От этой мысли ему стало еще горше: Сорока не мог терпеть, когда его жалели. Правда, это очень редко случалось, чаще всего ему приходилось кого-нибудь жалеть и защищать… Ну, сколько еще она его будет мучить? Он хотел повернуться и уйти, но не мог. Какая-то непонятная сила удерживала его на месте.

- Ты не будешь презирать меня? - дотронулась она до его руки. Пальцы у нее - как ледышки. А глаза глубокие и грустные. Все-таки она чувствовала себя предательницей по отношению к нему, и ей было тяжело.

- Пока, - произнес он пустое, равнодушное слово, проклиная себя в душе, что продолжает стоять и чего-то ждать, вместо того чтобы повернуться и уйти куда глаза глядят, только бы не стоять вот так пнем и не ждать у моря погоды.

Она вскинула руки и хотела обхватить его за шею, но он на лету поймал ее за запястья, будто ждал этого движения, и осторожно отвел в сторону.

- Тебе ведь этого не хочется, - мягко произнес он.

- Хочется! - срывающимся голосом крикнула она, и за домом сразу затихли голоса. - Откуда ты знаешь, что мне хочется, а чего не хочется?!

Он ничего не ответил, повернулся и зашагал вдоль берега не к дому, а к лесу. Резиновые подошвы с мышиным писком впечатывались в песок. Высокая фигура скоро растворилась в сумраке, затерялась среди смутно черневших стволов деревьев.

Алена, опершись одной рукой о спинку скамейки, смотрела ему вслед. По щекам ее струились слезы. «Так и надо тебе, дурак несчастный! - шептала она. - Я помучилась из-за тебя… Помучайся теперь ты!..»

И все-таки она не выдержала, в носках побежала вслед за ним, но, поравнявшись с кустами, остановилась.

- Вернись, Тимофей! - крикнула она.

Ей откликнулось лишь лесное эхо.

На суглинистый проселок из березняка выскочил пепельного цвета рослый зайчонок, на миг замер, вытянувшись столбиком, подвигал маленьким треугольным носом и снова бросился в лес. Он пробежал всего в двух шагах от толстой сосны, что росла на обочине. Немного погодя из тех же кустов вымахнула рыжая лиса с белым пятном на широком лбу. Зыркнув по сторонам желтыми глазами, остановилась, пошевелила острыми ушами и вдруг зевнула. Обнюхав то место, где постоял зайчонок, лиса было устремилась по его следам, но, добежав до обочины, резко остановилась с поднятой передней лапой. Так охотничья собака делает стойку перед обнаруженной дичью. Беспокойно втягивая в себя воздух, хищница попятилась назад. Сердито фыркнув, лиса крутнулась на месте, будто хотела ухватить собственный хвост мелкими острыми зубами, и исчезла в березняке.