Чуткость и понимание Жильяра вознаграждаются. И чем теснее сближаются учитель с учеником, тем четче различает Жильяр противоречия личности Алексея:

«Чем более мальчик передо мной раскрывался, тем яснее мне становилось, какое богатство таило его существо, и я пришел к убеждению, что при столь благодатных дарованиях есть большие надежды».

Престолонаследнику почти девять с половиной лет. Для своего возраста (в здоровом состоянии) относительно сильный, с тонкими чертами овального лица, большими серовато-голубыми глазами и густыми каштановыми волосами, он производит впечатление добродушного и обаятельного мальчика. Его жизнерадостность, когда не беспокоит боль и другие последствия болезни, бьет ключом; его запросы и вкус скромнее, чем можно было бы ожидать с учетом его положения и обстановки, в которой он живет. Уже давно Алексей больше не кичится перед другими своим превосходством; осталась лишь потребность играть и радоваться жизни, как и у любого другого ребенка его возраста, и иногда — быть таким, как эти другие. Как и у его ровесников, карманы брюк Алеши набиты камнями, почтовыми марками и гильзами от патронов, поскольку «никогда нельзя знать, что тебе может понадобиться в следующий момент».

Очень скоро Жильяр узнает новые качества своего подопечного:

«Он обладает живым умом и способностью схватывать на лету. В то же время может быть вдумчив и иногда застает врасплох вопросами, которые скорее можно было бы ожидать от взрослого юноши и которые свидетельствуют о его чувствительной натуре. Мне совершенно ясно, что другие, перед которыми не стоит неблагодарная задача подчинить его дисциплине, должны сразу же поддаваться его очарованию. В этом маленьком своенравном и капризном существе, которое я в нем сначала видел, мне теперь открылся ребенок от природы добродушный и сострадательный — качества, очевидно, развившиеся в нем вследствие страданий, которые ему самому довелось испытать. Когда все это выяснилось, у меня зародилась уверенность в успехе и стала понятна работа, которая мне предстояла».

Все же, несмотря на недостаток товарищей — равных по происхождению и примерно одинакового с ним возраста — и на то обстоятельство, что вследствие отсутствия контакта с внешним миром царевич не мог приобрести жизненный опыт и чувство реальности, Жильяр видел для нормального развития личности Алеши еще одно препятствие: постоянное присутствие дядьки, по его мнению, ограничивало свободу престолонаследника и освобождало его от ответственности за самого себя. Он не учился оценивать последствия своих действий и развивать самодисциплину.

Жильяр консультируется с врачом Алексея, Деревенко, уже ставшим его союзником и советчиком, и с лейб-врачом царя, Боткиным. Оба чрезвычайно преданы царской семье и царевичу, оба беспокоятся об Алеше. При этом после успешного лечения им приходилось испить чашу горького разочарования: ведь его успех царица объясняет исключительно молитвами и чудотворством Распутина, которого все здравомыслящие при дворе люто ненавидят из-за расчетливой пронырливости.

Результаты беседы с врачом укрепляют домашнего учителя в его намерении. Он обращается к родителям Алеши с предложением из педагогических соображений свести к минимуму опеку над ним, в целях развитию его самостоятельности. К удивлению Жильяра Их Императорские Величества дают согласие на этот довольно рискованный шаг — хотя опасность того, что Алеша допустит опрометчивую, роковую неосмотрительность, никак не уменьшилась.

Успех этой меры доказывает правоту Жильяра. Алексей в восторге от новой свободы, которой упивается. Она реанимирует его глубоко уязвленное чувство собственного достоинства, и он готов дать любую клятву, что будет достоин оказанного доверия. И симпатии Алеши к швейцарцу перерастают в любовь, чем пользуется Жильяр-учитель.

Вскоре Алеша настолько выздоравливает, что на балу, который дается в Ливадии как отголосок празднеств 1913 г., задерживается до десяти часов вечера. Одна фрейлина, баронесса Софи фон Буксгевден, вспоминает: «Маленькому цесаревичу больше всего на свете хотелось танцевать, но ему не доставало мужества кого-нибудь пригласить. Когда он увидел меня танцующей, то торжественно попросил меня стать его партнершей по кадрили — что очень позабавило его мать. Ему было всего девять лет, и к делу он относился очень серьезно: «Они все фальшивят. Сейчас надо два шассе — ну же!» или «Сейчас надо два шага назад!» — шептал он довольно раздраженно. И в точности выполнял наставления, полученные в танцклассе, тогда как я их давно позабыла; безбожно портила все фигуры, чем, видимо, весьма сердила мальчишку».

Однако вскоре происходит неизбежное. Однажды, ни с того ни с сего Алексей взбирается на парту в классной комнате и срывается с нее на пол. На следующий день он уже не ходит, еще на следующий наливается кровью голень, что отрицательно сказывается на состоянии всей ноги. Кожа до предела растягивается и под напором гематомы становится твердой как камень, защемляя нервы и причиняя сильнейшие боли, с каждым часом усиливающиеся.

Жильяр в отчаянии. Риск учитывался, но все же надеялись, что самое страшное не случится. К удивлению и величайшему облегчению, со стороны родителей не произнесено ни слова упреков. «Императрица, — вспоминает Жильяр о том дне, — с самого начала села у кровати сына и, склонясь, гладила по макушке и обнимала со всей любовью и тысячью маленьких нежностей, чтобы облегчить ему страдания. Император тоже заходил, как только мог улучить свободную минуту. Он пытался воодушевить ребенка, развлечь его — но боли были сильнее материнской нежности и отцовских раст сказов, и его едва прервавшиеся стоны возобновлялись!

Однажды я увидел цесаревича утром после очень скверной ночи. Доктор Деревенко был очень озабочен, так как кровотечение все еще продолжалось и температура повышалась. Отек вновь увеличивался, а боли становились еще невыносимее. Цесаревич лежал, уткнувшись головой в руки матери, и его нежное, без кровинки лицо изменилось до неузнаваемости. Лишь изредка он прерывал стоны, чтобы прошептать одно слово: «мама», в которое вкладывал все свои страдания и все свое отчаяние. […] Как, должно быть, страдала мать от того, что она была причиной[72] этих мук и что она передала ему эту ужасную болезнь, против которой бессильны человеческие знания! Только тогда мне стал понятен весь внутренний драматизм ее жизни…» Став свидетелем одной из многочисленных подобных ситуаций, в которой жизнь престолонаследника висела на волоске, Жильяр сразу же понимает значимость Распутина для царицы, которое тот использовал в своекорыстных целях. Жильяр так комментирует положение:

«Когда самые горячие молитвы императрицы не приносили вымаливаемой Божьей милости, ею овладевало отчаяние. И сибирскому мужику было достаточно возникнуть перед ней и произнести: «Верь в силу Распутина, верь в силу моего заступничества — и твой сын будет жить». И мать цеплялась за него и за надежду, которую он ей давал, как хватается утопающий за соломинку. Издавна придерживаясь того убеждения, что спасение России придет от простого народа, она верила в спасение своего сына Распутиным. И благодаря совпадению нескольких банальных обстоятельств, эта вера в ней укреплялась. Со своей стороны Распутину было совершенно ясно душевное состояние отчаявшейся матери. Понимал он и неимоверные преимущества, которые мог получить для себя дьявольской хитростью, связав свою жизнь с жизнью престолонаследника».

И на этот раз выздоровление Алексея царица приписывает исключительно молитвам Распутина, с которым установили контакт по телеграфу. Пока Алеша прикован к постели, используются все мыслимые возможности, чтобы его развлечь. Его переносят в большой зал дворца, чтобы цирк, как раз гастролировавший в Ялте, мог дать частное представление с участием дрессированных тюленей и клоунскими зарисовками.

С экспозиции благотворительного базара во дворец для развлечения Алеши перемещается ее жемчужина — сказочный маяк. И когда престолонаследник наконец перенесен в свою комнату, царь следует за ним. Алеша просит его рассказать о государственных делах, и Николай удовлетворяет его просьбу, насколько это было возможно.