Повторное открытие заседания Думы, назначенное на февраль 1917 г., все рассматривают как отправную точку решающего поворота событий — куда бы они ни завели.

Председатель Думы Родзянко полностью осознает всю серьезность положения и отправляется к царю, чтобы предупредить о надвигающемся взрыве. Он рисует реалистическую картину ситуации и вновь высказывается в пользу ответственного перед Думой правительства. И делает это с особой энергией: ведь незадолго до этого он стал свидетелем разговора в доме великой княгини Марии Павловны, в котором открыто шла речь о планах, предусматривающих отстранение царицы — как причины всех зол — от государственных дел и отправку ее в монастырь. Так что дамоклов меч дворцового переворота навис не только над Думой, но и над самой царской семьей.

Великого князя Александра Михайловича, с детства наиболее близкого к Николаю, также информируют в Киеве о настроениях населения. Он решает приехать для личной беседы с царицей в Царское Село.

Александра догадывается о причинах визита и просит царя присутствовать при разговоре. После прохладного приема, оказанного ему царицей, Сандро без вступления переходит к делу: существует единственный шанс спасти положение — немедленно перехватить инициативу.

Николай должен срочно сформировать новое, приемлемое для Думы правительство. Александра обязана, наконец, прекратить ему в этом мешать и полностью отойти от государственных дел. Ее вмешательство вредит не только ее собственному престижу, но и ведет страну к гибели. Все круги населения отрицательно относятся к ее политике.

«У тебя семья с такими удивительными детьми — почему бы тебе не посвятить себя им, а дела управления государством оставить своему мужу?» — взывает великий князь к царице.

«Самодержец ни в коем случае не может передать всю свою власть парламенту», — возражает Александра.

«Ты жестоко ошибаешься. Твой муж 17 октября 1905 г. перестал быть самодержцем — в тот день, когда манифестом вызвал к жизни Думу (…) Подумай об этом, Аликc, я двадцать два года твой верный друг; тридцать месяцев после того как Ники взял на себя верховное командование и уехал в Ставку, я молчал, не говоря ни слова, ни слова о недостойных делах и происходящем в нашем правительстве — лучше сказать: в твоем правительстве, — но сейчас мне ясно, что ты готова к гибели и твой муж точно так же… Но что будет с нами? У тебя нет права всю семью и всю страну толкать в пропасть!»

После этого царь, который слушал разговор молча, выкуривая одну папиросу за другой, выводит Александра Михайловича из комнаты. Свое последнее слово тому приходится сказать уже в письме из Киева: «Нельзя править, не обращая внимания на голос народа. И как невероятно это ни покажется, — само правительство провоцирует революцию. Оно делает все, чтобы вызвать недовольство. Небывалое зрелище доводится наблюдать — революцию сверху…»

Напоследок к царю отправляются представители союзников в войне, французский и британский послы. По их мнению, настроения различных слоев населения вызывают тревогу: если дело дойдет до беспорядков и свержения власти, что представляется неизбежным, пребывание России в войне больше не гарантировано. Пока Германия не побеждена, союзники заинтересованы в продолжении войны — государственный же переворот и взятие власти парламентом, в котором лидеры некоторых партий открыто высказываются против продолжения войны, могло бы означать выход России из войны.

Послов царь благосклонно выслушивает. Но никаких действий. И тогда председатель Думы на последовавшей аудиенции объявляет: «Я боюсь, что это мой последний визит к Вашему Величеству…»

Эти беседы, и не в последнюю очередь настоятельные предупреждения уже много лет друживших с ним послов, которым он доверял больше, чем своим министрам, заставили царя задуматься. Разве он уже не пытался с помощью Трепова наладить взаимоотношения с Думой? Разве, в конце концов, не из-за его, царя, непреклонной позиции в отношении Думы этот, несомненно, способный и — вопреки утверждениям и обвинениям царицы — лояльный человек потерпел поражение? Не его ли мнение — не предоставлять Думе полномочий, чтобы во время войны не потревожить внутриполитическую обстановку радикальными мерами — оказалось несостоятельным перед лицом волнений, именно по этой причине теперь потрясавших страну? Не только лишь сейчас, когда он непосредственно, а не на основании информации, получаемой в далеком Генштабе, столкнулся лицом к лицу с реальностью, перед ним открылась истинная картина происходящего?

Николай приходит, в конце концов, к решению. За два дня до намеченного отъезда в Ставку для подготовки весеннего наступления, он созывает своих министров на заседание в Царское Село. Ко всеобщему изумлению, царь объявляет о своем желании на следующий день отправиться в Думу, чтобы, в соответствии с выдвигаемыми требованиями, объявить о назначении нового кабинета.

На следующий день никто не видит царя, кроме царицы. Их разговоры нигде не зафиксированы. Известен лишь результат: поздним вечером царь посылает за Голицыным, который сменил Трепова на посту председателя Совета министров. Ошеломленному старику царь сообщает, что передумал, и, поймав на себе вопросительный взгляд, добавляет: «Я утром уезжаю в Ставку в Могилев».

В глазах царицы это, возможно, выглядело победой. Борьба, которую она с неизменным упорством вела за сохранение неограниченного самодержавия «ради Бэби», была выиграна. И именно поэтому — все потеряно.

22 февраля 1917 г. царь уезжает. 23-го начинается забастовка. Сначала бросают работу 87 000, на следующий день — 197 000. Затем — 240 000. Лозунги: «Хлеба! Мира! Долой правительство!»

По согласованию с царицей министр внутренних дел бросает против демонстрантов войска. Александра успокаивает царя, находящегося в Генштабе. Министр внутренних дел телеграфирует: главная причина недостатка хлеба в том, что «публика усиленно покупает его в запас».

Из далекого Могилева царь отдает по телеграфу приказ военному коменданту Петрограда «…немедленно ликвидировать беспорядки, которые не терпимы ввиду войны с Германией и Австрией».

Однако беспорядки ширятся, постепенно увлекая полицию и войска. Все стекаются к Думе, символу своих надежд.

Там восставшие находят вождя, готового поддержать их требование покончить с самодержавием, Керенского.

«Надеюсь, Керенского повесят, — пишет Александра Николаю 24 февраля. — Необходимо применить законы военного времени…»

Днем позднее она докладывает: «Восстание более чем отвратительно. Участвуют только бандиты, молодые люди орут, что у них нет хлеба — только чтобы возбудить восставших (…) Но все бы закончилось, если бы Дума хорошо себя повела (…) Помолись же перед иконой святой Богородицы…»

Разумеется, ситуацией воспользовались революционные агитаторы. Царь декретом приостанавливает заседание Думы. Председатель Думы Родзянко настоятельно просит его назначить требуемое «ответственное правительство»: последний шанс спасения короны и укрощения буржуазной революции, усилиями крайне левого крыла грозящей перерасти в пролетарскую.

Царь не имеет представления о реальном положении вещей, которое 27 февраля достигает своего кульминационного пункта. Теперь свою волю диктуют восставшие, после штурма арсенала завладевшие запасами оружия и занявшие стратегические объекты города.

В результате в Думе наряду с буржуазным парламентским блоком в качестве равноправного крыла образуется Совет рабочих и солдатских депутатов. Министров царского Государственного совета вынуждают подать в отставку. Осознав истинный размах вылившихся в революцию волнений, царь выезжает в столицу, чтобы принять участие в формировании правительства.

Несколько дней Александре ничего не известно о Николае. Затем приходит телеграмма, чтобы она выезжала навстречу с детьми в Гатчину или по направлению Могилева. Вблизи столицы, по мнению царя, его семье находиться небезопасно.

Председатель Думы Родзянко звонит царице: он хочет немедленно послать за ней специальный поезд. Однако Александра отказывается: не может быть и речи о том, чтобы принять помощь от этого человека, столь для нее ненавистного и олицетворявшего в ее глазах парламент, главного врага династии. Все образуется, и, кроме того, четверо из пяти детей больны корью. «Si la maison brule, il faut sortir les enfants» (Если дом горит, надо выносить детей) — последние слова Родзянко, прежде чем повесить трубку. Это высказывание позднее становится крылатым, и снова царицу сравнивают с Марией Антуанеттой, урожденной австрийкой, которая во время французской революции вызывала к себе ненависть и питала такую же неприязнь к Лафайетту, как Александра к председателю парламента Родзянко.